Время от времени, в годы после завершения дела Кристи, Гарри Проктер рассказывал гораздо более легкомысленные истории и получал от них удовольствие¹. В 1956 году в лондонском аэропорту он спас Мэрилин Монро от толпы фотографов, укрыв ее за прилавком с мороженым вместе с ее мужем Артуром Миллером и их спутниками по путешествию – Лоуренсом Оливье и Вивьен Ли. Благодарная Мэрилин, которая собиралась снимать фильм «Принц и танцовщица» с Оливье на студии «Пайнвуд», дала Гарри интервью, которое было опубликовано в «Пари-матч» с их совместной фотографией.

Однако боссы Гарри отказывались отстранять его от разоблачений и криминальных историй.

– Чем же ты займешься вместо этого? – усмехнулся Редж Пэйн. – Будешь редактором колонки «Что предсказывают звезды»?

Редактор «Пикториал» Колин Вальдар был подтянутым и красноречивым человеком, похожим скорее на командира эскадрильи Королевских ВВС, чем на босса желтой прессы, но он был твердо намерен, чтобы его газета была самой забористой на Флит-стрит. Вальдару, по словам Гарри, нужны были истории о «сексе, скандалах, сюрпризах, сенсациях, разоблачениях, убийствах. И как можно больше фотографий полуодетых большегрудых девиц, попавших в беду». Война за тиражи становилась острее некуда. Ежедневные и воскресные газеты по-прежнему продавались миллионными тиражами, однако многие читатели также получали новости и развлечения из телевизора, особенно после запуска в 1955 году ITV – коммерческого канала, который был менее чопорным, чем канал Би-би-си.

Однажды утром на конференции «Пикториал»² Вальдар попросил поделиться идеями для фотосюжета на центральной полосе.

– На этой неделе мы собираемся заработать шесть миллионов, – сказал он, одетый в рубашку с рукавами, подтяжки и галстук-бабочку. – Кадлипп с меня не слезает. Мне нужен большой материал с сексом, насилием и религией.

– Как насчет сексуальной монашки, Колин? – предложил фотограф Фрэнк Чарман, любимый помощник Гарри.

– Хорошо, Фрэнк, а где насилие?

Чарман на мгновение задумался.

– Точно! – ответил он. – Я знаю один монастырь в Мидлендсе, где монахини занимаются охотой на голубей.

Он предложил газете «Пикториал» заплатить одной из сестер, чтобы она забралась на крышу с ружьем, будто бы для стрельбы по голубям, а он бы сфотографировал ее снизу, убедившись, что ее юбка «задрана до попы».

– Я попробую заставить ее надеть чулки и подтяжки, – сказал Чарман. – Мать-настоятельница не узнает об этом, пока мы не опубликуем снимок.

– Боже ты мой! – вскричал Вальдар, едва не перегрызая от волнения ствол своей трубки. – Вот оно!

Он схватил блокнот и красным карандашом набросал огромную картинку под ярким заголовком: «Монашка с пушкой».

Некоторые из заданий Гарри были достаточно безобидными³. В одном материале он рассказал, что «голливудский эксперт по красоте», выступавший по телевидению, на самом деле был торговцем с рынка Солсбери, известным своим покупателям как Багуискерс. Продавец косметики был раздосадован тем, что Гарри его разоблачил. Он объяснил, что, только выдав себя за американца, он смог заставить Би-би-си всерьез воспринимать его как эксперта по косметике.

– И все же, – сказал он, – я заработал на этом тысячу фунтов.

Другие истории были более тревожными. Одним февральским вечером 1955 года Гарри поехал на север в своем сером седане марки «Хамбер Хоук», чтобы взять эксклюзивное интервью у Энн Хьюз – эта девушка только что узнала, что ее муж, от которого у нее двое сыновей, на самом деле ее давно потерянный брат. Гарри тайком вывез Энн и ее старшего ребенка из отеля в регионе Мидлендс мимо толпы журналистов, тоже претендовавших на публикацию этой истории. Он выехал из города вместе с Энн и ее двухлетним сыном, преследуемый целым отрядом разъяренных репортеров. Один из конкурентов Гарри заявил на него в полицию за похищение ребенка.

Отбившись от преследователей, Гарри поселился в отеле в соседнем городе вместе с Энн и ее сыном. Энн рассказала ему, как они с мужем были вне себя от горя, узнав из свидетельств о рождении, что они родные брат и сестра, которых разлучили в младенчестве. На следующий день Гарри отвез Энн в Лондон, найдя для нее и ее сына комнату в армейском общежитии. Он передал эту историю в газету «Пикториал», и там она была опубликована на первой полосе в воскресенье под заголовком «Девушка, которая вышла замуж за своего брата».

Через несколько дней Энн рассказала Гарри, что влюбилась в молодого капрала, который жил в том общежитии, и они решили пожениться. Гарри смутила подобная быстрота ухаживаний, но он согласился помочь: поскольку ее первый брак был недействительным, она могла свободно выйти замуж еще раз. Он купил для Энн платье, договорился о месте проведения свадьбы и приема, а также попросил свою восемнадцатилетнюю дочь Филлис выступить в роли подружки невесты и проследить, чтобы до свадьбы с Энн не разговаривали другие репортеры.

Когда церемония уже была в разгаре, в четверг, 3 марта, Гарри сообщили, что его боссы из «Пикториал» тайком пригласили брата Энн на этот прием в район Найтсбридж. Гарри предупредил молодоженов о неожиданном госте незадолго до его появления. На снимке, напечатанном в «Пикториал» в воскресенье, было видно, как Энн смотрит в камеру с неподвижной, слегка маниакальной ухмылкой, ее брат с нежностью смотрит на нее, а ее новый муж настороженно улыбается ему. По словам Гарри, это была «лучшая, самая новостная, самая сюжетная фотография года». Но ему было не по себе от событий, которые он помог себе представить.

– Купите мне пинту хорошего прозрачного пива, – сказал он коллеге, который разыскал брата Анны. – У меня во рту неприятный привкус.

В 1955 году Дорин, жена Гарри, родила ему шестого ребенка, а в конце того же года у нее случился нервный срыв⁴. («Жены журналистов! – писал Филип Гиббс в книге “Улица приключений”. – Эти трагедии не ложатся на страницы романов».) Когда Дорин пришла в себя, она умоляла Гарри уйти из «Пикториал».

– Если ты устроишься уборщиком листьев, мы хотя бы сможем гордиться тобой, – сказала она⁵.

Она упомянула, что его мать, которая раньше поощряла его амбиции, больше не одобряет его работу. Гарри сердито покраснел:

– Я должен зарабатывать, – сказал он. – Я должен думать о тебе и детях.

Он купил стиральную машину с двумя барабанами для Дорин, которая ненавидела работу по дому, и ковровый пылесос «Гувер».

В мае 1956 года Гарри отправили в город Саут-Бенфлит, графство Эссекс, чтобы помочь женщине, чьи двухлетние близнецы погибли при пожаре на яхте⁶. Ходили слухи, что Вайолет Райт сама устроила пожар, чтобы сбежать в Австралию со своим женатым любовником, но Гарри сделал вид, что верит в ее невиновность. Она подписала с ним контракт, пообещав за сто фунтов предоставить сведения для эксклюзивного материала о ней. Фотограф газеты «Пикториал» Фрэнк Чарман сделал снимок Вайолет и ее возлюбленного. В статье, которую Гарри написал от ее имени, Вайолет сказала, что смерть ее детей всегда будет преследовать ее, и опровергла слухи о том, что она устроила пожар.

– Это неправда, – сказала она. – Как женщина, я могу быть слабой и глупой, но ни одна живая мать не может стоять и смотреть, как ее малыши сгорают заживо.

Фред Редман, редактор новостей, поздравил Гарри.

– Понимаешь, почему я не могу отстранить тебя от преступлений? – сказал он. – Ты единственный человек на Флит-стрит, который может выполнять такую вот работу.

Гарри купил Вайолет Райт наряд для похорон ее близнецов, а утром в день церемонии проводил ее в церковь. Но когда в церковь внесли крошечные белые гробики, его охватил ужас и отвращение к самому себе. Он вышел из здания, протискиваясь сквозь толпу репортеров.

– Если ты не можешь этого вынести, Гарри, – сказал ему друг из «Мейл», – то тебе, должно быть, приходится несладко.

– Я не могу этого вынести, Лори, – ответил Гарри.

Он забрался в свой «Хамбер» и выпил фляжку бренди, а затем отправился домой.

В том же месяце, что и статья Гарри о сгоревших на яхте близнецах, в «Пикториал» вышла серия рассказов о странных происшествиях в музее мадам Тюссо⁷. На страницах газеты рассказывалось, что сразу несколько мужчин стали одержимы восковыми женскими фигурами музея. Среди них был ночной сторож, который повредил статую звезды французского тенниса Сюзанн Ленглен, неоднократно целуя ее лицо после наступления темноты. Один банковский служащий написал в музей письмо, где сообщил, что его снедает желание обладать статуей Спящей красавицы. «Моя страсть безнадежна и фантастична, – писал он, – но от этого страдает моя работа, и я худею. Я, как дурак, влюбился в восковую фигуру. Каждую минуту своего свободного времени я провожу, глядя на нее. Это мой крик души. Вы можете мне помочь? Дайте мне работу носильщика или курьера, чтобы я мог хотя бы быть рядом с тем, что я обожаю».

Один индийский махараджа заказал себе восковую женщину.

– Она должна быть идеальной во всех пропорциях, – сообщил его секретарь музею, – бюст, талия и ноги должны соответствовать голливудским стандартам.

По словам секретаря, махарадже требовалась сидячая фигура, чтобы она могла составлять ему компанию во время трапезы.

– Таким образом его высочество надеется насладиться красотой женщины без необходимости терпеть ее пустую болтовню.

Махараджа заплатил за восковую фигуру семьсот фунтов, а также покрыл расходы на доставку, и когда он в следующий раз был в Лондоне, то пригласил скульптора отобедать с ним.

– Спасибо вам, – сказал он, – за идеальную спутницу в жизни мужчины: красивую, нетребовательную и молчаливую!

В газете «Пикториал» были опубликованы фотографии восковых женщин в музее мадам Тюссо, а также изображение статуи Реджа Кристи в «Палате ужасов». Кристи тоже любил, чтобы его женщины были неподвижны и молчаливы. Он стоял в пространстве, изображавшем его крошечную кухню, и держал в руках кисть, которой собирался закрасить дыру в стене, заколоченную досками.

Однажды вечером Гарри выпивал в баре «Чертог печатника» напротив Джералдин-хаус, когда к нему заглянул с коллегами Редж Пэйн, помощник редактора «Пикториал»⁸.

– Слышал, ты только что вышел из тюрьмы, Проктер, – обратился он к Гарри. – За что тебя? Напился и сел за руль?

Гарри не раз был осужден за вождение в нетрезвом виде.

– Так и есть, Редж, – ответил Гарри. – Однако, в отличие от тебя, я никогда не напивался, садясь за руль газеты.

Пэйн выскочил на улицу вместе со своей свитой. Оставшиеся репортеры и младшие редакторы подбадривали Гарри за такую дерзость, засовывая фунтовые купюры ему в рюкзак.

В детстве Гарри мечтал стать частью захватывающего мира, который был изображен в романе Филипа Гиббса «Улица приключений». Однако в этом романе подробно рассказывалось не только про удовольствия работников Флит-стрит, но и про их унижения. Гиббс писал, что журналистика «вызывает те же симптомы, что и пристрастие к наркотикам». «Его жертва ненавидит яд, но жаждет новой дозы. Такой человек знает, что поддается привычке на всю жизнь, которая неизбежно потянет его вниз, его переполняют жалость к себе и угрызения совести… Он знает, что за временным возбуждением последует смертельная депрессия, деградация интеллекта и воображения». Газетчику приходится терпеть «оскорбления и нелепости, потерю самоуважения, душевное раздражение, часы бесполезной работы, статьи, которые никогда не публикуются, статьи, которые зарубают, ночи страшных сомнений, утра пустого пессимизма, дни бесконечной усталости».

Гарри сказал своим редакторам, что отказывается освещать криминальные истории: его здоровье и нервы этого не выдержат. Позже в том же году у него случился нервный срыв, и его уволили из «Пикториал».

* * *

В сентябре 1956 года, через несколько недель после того, как Фрин закончила свое эссе для нового тома в сборнике «Заметные судебные процессы в Британии», она отправилась в больницу на операцию по удалению катаракты⁹. Месяц она провела в палате с завязанными глазами. Тотти ежедневно присылал ей любовное письмо, которое медсестра читала ей вслух на больничной койке.

Вернувшись в Пэр-три-котидж, Фрин переписывалась с Джимом Ходжем о его планах по выпуску тома «Эванс и Кристи». «Я не думаю, что ваш список иллюстраций слишком интересен, – писала она ему. – Скорее всего, нужно изобразить лица каждой из убитых, но ведь каждая убитая женщина, особенно если она была проституткой, очень похожа на другую!» Она предложила ему включить в книгу «очень мерзкую» фотографию Берил и Джеральдины, может, даже их тела в душевой.

Даже Ходж, авторитет в области документальной криминальной литературы, был шокирован равнодушием Фрин к жертвам убийств. «Использование большего количества тел в качестве иллюстраций не представляется мне возможным», – твердо сказал он ей в апреле 1957 года. Изображения этих «ужасных свертков» были бы «просто нездоровыми», сказал он, и «ничего бы не дали»

В том же месяце Фрин обнаружила, что их кухарка, живущая в доме, развлекала мужчин в своей комнате дома Пэр-три-котидж. «Белокурый ангел» из Голландии, писала Фрин другу в Америку, оказалась «практикующей проституткой», которая «предпочитает только индийцев или даже парочку негров».

Когда Фрин приказала ей уйти, кухарка вызвала полицию. Фрин объяснила офицеру в штатском, что к ее задней двери стекается поток индийцев. «Отвратительно», – согласился он. Кухарка ушла той же ночью в компании двух индийцев. Фрин также уволила горничную, которая подменяла ее коллегу, и пошутила с подругой о том, что подумывает переименовать свой дом в «Черный бордель». Кухарка, предсказала она, «закончит очень гадко, потому что индийцы – люди бурных страстей, а она – обманщица и шлюха, к тому же жестокая, и ее либо задушат, либо зарежут». В словах Фрин проявились паника и фанатизм, которые вызвала в ней тайная сексуальная активность под ее крышей. Истина, скрывавшаяся за эпизодом с «Черным борделем», могла заключаться лишь в том, что у кухарки Фрин был парень-индиец. Через несколько недель после отъезда из Пэр-три-котидж Диркье Ван Харен вышла замуж за Суджана Сингха Патеджа в районе Хэмпстед¹⁰.

Эссе Фрин заняло девяносто четыре страницы и появилось в томе «Кристи и Эванс» сборника «Заметные судебные процессы в Британии» летом 1957 года. Сэр Норман Биркетт, который договорился о месте для Фрин в Олд-Бейли, написал ей письмо, чтобы поздравить с «первоклассным качеством письма, пониманием фактов и юридическим изложением столь сложной и эмоциональной темы». Благодаря вкладу Фрин в сборник «Заметные судебные процессы в Британии» документальная криминальная литература вышла на новую территорию, где рассказ об убийстве стал не просто расследованием, а исследованием психики убийцы.

Вскоре после выхода книги Тотти срочно доставили в больницу с кровоизлиянием в мозг, а Фрин – в ту же больницу для срочной операции на глазу. Зимой она заболела гриппом, а затем вернулась в больницу, чтобы перенести еще одну операцию на глазу.

Вернувшись в Пэр-три-котидж, Фрин и Тотти изо всех сил пытались восстановить здоровье. По вечерам Фрин пробиралась по коридору в спальню Тотти, чтобы посидеть с ним и подержать его за руку.

В ночь на 6 августа 1958 года Фрин постиг смертельный сердечный приступ. Утром ее обнаружила домработница и позвала Тотти в спальню. Всхлипывая, он поднял с кровати обмякшее тело Фрин и покачал его у себя на груди.

* * *

В конце августа 1958 года на улицах Ноттинг-Хилла вспыхнули драки, когда представители субкультуры тедди-боев [1] напали на чернокожих жителей района с палками и железными прутьями¹¹. Белые молодые люди бросали бутылки с молоком, кирпичи и горящие факелы в дома, где проживали черные семьи на Брамли-роуд и Оксфорд-Гарденс. У станции Лэтимер-Роуд они выкрикивали оскорбления в адрес шведки, которая была замужем за ямайцем.

– Любительница черномазых! – выкрикивали они. – Убейте ее!

Толпы белых жителей собрались поглазеть на насилие. «Они просто стояли в стороне, эти англичане, – отметил писатель Колин Макиннес, – и смотрели. Прямо как вечером дома, попивая какао в тапочках перед телевизором»¹².

Нападения продолжались и в следующем месяце. Джордж Лоуренс, снимавший дом десять на Риллингтон-плейс у Чарльза Брауна в начале 1950-х годов, был одним из десятков чернокожих мужчин, которых преследовала по Уэстборн-парк-роуд группа примерно из полутора сотен белых мужчин в четверг, 11 сентября¹³.

– Возвращайся в джунгли, черномазый! – кричал один из преследователей.

– Держите этих черномазых! – кричал другой.

Местная газета, сообщившая об этих издевательствах, подвергла цензуре сексуальные выражения, но не расовые оскорбления.

Один чернокожий мужчина крикнул в ответ:

– Эй, желторожий, ты боишься тех, кто любит черномазых?

Другой оттолкнул с дороги белую женщину, крикнув:

– Возвращайся в свой бордель!

Третий воскликнул:

– В этой стране нет справедливости!

Полиция арестовала шестьдесят три человека, принимавших участие в беспорядках, среди которых был и Джордж Лоуренс. Магистрат района Марилебон заявил, что будет снисходителен к чернокожим мужчинам, носившим при себе оружие, не потому, что они защищались от расистских нападений, а потому, что считает их изначально неуравновешенными.

– Некоторые из этих цветных мужчин были настолько взволнованы случившимся, – сказал он, – что стали более или менее безответственными. Они не так уравновешены, как белые люди, и им следует дать некоторую поблажку.

Лоуренс, который был вооружен железным прутом, был оштрафован на двадцать фунтов.

Член парламента от лейбористской партии в Северном Кенсингтоне Джордж Роджерс предположил, что в беспорядках виноваты чернокожие жители¹⁴.

– Было бы неправильно утверждать, будто эти беспорядки начали хулиганы, – сказал Роджерс. – Это была реакция людей, которых очень мучили некоторые слои цветного населения.

Социолог Рут Гласс в своем исследовании, опубликованном в 1960 году, отметила, что насилие в Ноттинг-Хилле отчасти было вызвано трениями между черными и белыми¹⁵. Она писала, что из-за нехватки жилья «цветные, скорее всего, воспринимаются обществом как незваные гости, конкуренты и захватчики». По ее словам, чернокожие жители также вызывали гнев и недовольство по вопросам сексуальных отношений. Но Гласс утверждала, что нападения были в первую очередь выходом для других социальных недовольств. «Все нынешние беспорядки сплелись в один, происходивший на этих улицах, – отмечала она. – Именно приезжего делают козлом отпущения под влиянием физической и социальной клаустрофобии, особенно если он цветной». Подобно тому как невысказанные тревоги выливались в расовую ненависть в доме десять на Риллингтон-плейс в начале десятилетия – и в Пэр-три-котидж в том же году, – теперь они разыгрывались на западе Лондона.

* * *

После увольнения из «Пикториал» Гарри оказался не в состоянии выплачивать ипотеку за свой дом в Кенте¹⁶. С семьей он переехал на север и устроился на работу в манчестерское бюро «Дейли мейл».

Гарри бывал добрым и веселым мужем и отцом. Иногда он готовил для всей семьи: спагетти болоньезе, с которым познакомился во время командировки в Италию; жареную баранину, натертую чесноком; пирог с мясом и картофелем. Младших дочерей он водил на выставки и в библиотеку, где выбирал для них книги. Он также начал писать историю своей жизни на Флит-стрит, дав ей рабочее название «Этими грязными руками».

Вэл, восемнадцатилетняя дочь Гарри, напечатала на машинке черновик, и Гарри отправил его Филипу Гиббсу, автору книги «Улица приключений», который стал издателем после плодотворной карьеры журналиста и романиста. В ответ Гиббс написал, что прочитал рукопись с «огромным интересом и восхищением». «Я не могу признать себя виновным в том, что ввел вас в заблуждение своим старым романом, – писал Гиббс, – потому что вы достигли значительных успехов как журналист». Гиббс отправил черновик в «Санди пикториал» за комментариями, а в ответ получил угрозу шести исков о клевете. Он удалил оттуда большой объем сведений, а затем выпустил мемуары Гарри в 1958 году под названием «Улица разочарований: признания журналиста».

Книга Гарри была отчасти актом раскаяния, отчасти хроникой триумфа, переходящего от стыда к восторгу и обратно. Он наслаждался своими сенсациями и выходками, с восхищением и даже теплотой отзывался о некоторых своих редакторах. Но он также осуждал их и себя за боль, которую причиняла обществу эта индустрия. «Для разоблачения бедности, несправедливости, преступности – это эффективное оружие, – писал он, – но если это оружие используется неосторожно, а его жертвами становятся обычные невинные люди, то это действительно ужасно». По его словам, «быть проклятым в заголовках, которые набраны жирным шрифтом, гораздо хуже, чем любое тюремное заключение. Этим полностью разрушаются жизни – не только жизнь человека, ставшего объектом разоблачения, но и его жены, его детей, его родителей, его друзей».

Гарри защищался, рассказывая о некоторых методах, которыми пользовался для получения своих историй. В один момент он набросился на читателя, который, как ему показалось, осуждал его за то, каким образом Гарри получил эксклюзив от Кристи:

– Сядьте сюда, вы, человек в последнем ряду, – выговаривал он. – Я не потерплю лицемерных комментариев! Сколько историй об убийцах вы прочитали в воскресных газетах, сэр? Если вы не читали ни одной, то я вас выслушаю. Если читали, то закройте рот! Мы, бедные рабы, – ваши слуги, господин, а не хозяева. Мы даем вам то, чего вы хотите, потому что вы этого хотите! Позвольте мне сказать вам, сэр, – пока вы бросаетесь в меня заявлениями со своего места там, в заднем ряду, – что мне было труднее сделать это, чем вам прочитать об этом. Но это вы, сэр, а не я, были заказчиком.

Гарри пришлось убрать из книги самые язвительные и критические замечания в адрес своих начальников, но именно они в большей степени контролировали его. Возможно, его увлечение делами Дерека Бентли и Тима Эванса отчасти объяснялось желанием заступиться за маленького человека, которого подставила система. Он чувствовал, что им манипулировали редакторы на Флит-стрит – точно так же, как, по его мнению, Эвансом манипулировал Редж Кристи, а Дереком Бентли – Кристофер Крейг.

Гарри продолжал настаивать на том, что Кристи виновен в убийствах Эванса. Для Кристи, как писал Гарри, убийство женщины представляло собой сексуальный триумф: «Он гордился несчастными женщинами, которых убивал, как соблазнитель гордится своими завоеваниями». Именно это, по мнению Гарри, помешало ему признаться в убийстве Джеральдины: это было единственное убийство, которое его позорило.

Гарри не стал повторять подробности убийств, как и описывать смерть Кристи через повешение 15 июля 1953 года. «Я ничего не знаю о том утре», – писал он. Но он укорял себя за большую ошибку, которую совершил в 1949 году. По его словам, когда он впервые встретил Кристи, ему и в голову не пришло подозревать его: «Мне никогда не будет прощения за промах в ту ночь».

Гарри вспоминал, что после завершения дела Кристи его коллеги-журналисты заметили, что он теряет хватку. «Проктер размякает», – говорили они. «Возможно, так и было, – писал он. – Мне не нравились некоторые истории, которыми я занимался. На Флит-стрит я был нарасхват, однако я был несчастлив».

Гарри «только и делал, что разоблачал» от имени «Миррор» и «Пикториал». Теперь же он разоблачал сами газеты. Его мемуары перевернули инструмент для подглядывания, обратив взор читателей на себя и на издания, где он работал, и даже на самих читателей. Его самым важным наследием как репортера стало не дело Кристи, а это потрясающее, полное раскаяния разоблачение той профессии, которой он отдал всю жизнь. Он посвятил свою книгу Дорин – «той, которая дала мне смелость рассказать эту историю».

Ханнен Своффер, известный журналист, театральный критик и противник смертной казни, назвал «Улицу разочарований» Проктера «смелой книгой, написанной сердитым молодым человеком из мира криминальной хроники». Большинство газет с Флит-стрит проигнорировали эту публикацию, однако Своффер призвал каждого газетчика прочитать ее. «Она может вас шокировать», – сказал он. – Некоторые моменты вас обидят. Но вместе они представляют собой необыкновенное откровение».