У Джима Ходжа ушел целый год, чтобы получить из министерства внутренних дел стенограмму суда над Тимом Эвансом¹. Когда он отправил ее Фрин, та призналась, что чтение этого документа еще больше запутало ее. «Чем больше об этом думаешь, – писала она, – тем более безнадежным кажется поиск истины».

В начале 1956 года, прочитав обе стенограммы, Фрин пригласила на обеды мужчин, которые принимали участие в этих делах. В своих письмах к ним она старалась льстить и одновременно производить впечатление, принимая уверенный, доверительный вид королевы британской криминальной литературы. Она беззаботно называла Скотленд-Ярд «Ярдом», палату общин – «палатой», Олд-Бейли – «Бейли». «Мне кажется, мои идеи совпадают с вашими, – написала она сэру Лайонелу Хилду, члену парламента от консерваторов, который вел дело Кристи, – но вы говорите естественно и с гораздо большим знанием дела».

За обедом в Пэр-три-котидж Хилд сказал Фрин, что уверен – Кристи не убивал ни Берил Эванс, поскольку она была «совсем другой» по сравнению с большинством его жертв, ни девочку, убийство которой «совершенно не соответствовало его характеру». Он предупредил Фрин, что дело Эванса приобрело ярко выраженный политический характер. Некоторые члены парламента от лейбористской партии характеризовали расследование Скотта Хендерсона как правительственное прикрытие, придуманное «злобными консерваторами», чтобы помешать кампании за отмену смертной казни.

Инспектор Гриффин, возглавлявший расследование Кристи, пришел на обед к Фрин, как и Колин Слиман, помогавший Дереку Кертису-Беннетту на процессе, а также солиситор Джеффри Фриборо, которого назначили представлять интересы Тима Эванса в 1949 году (Фрин призналась Ходжу, что Фриборо был «тем еще крепким орешком»). Фрин нравилось приглашать людей на обеды, чтобы не приходилось выходить в свет со своими зрительными недостатками. Она могла вести прием в столовой с Тотти и Джоанной под руку, пока горничная подавала им блюда, приготовленные голландским поваром: иногда жаркое, иногда карри или омлет.

Суперинтендант Дженнингс, который завел дело против Эванса, «пришел без четверти час, – рассказывала Фрин, – и оставался до половины пятого, по капле выдавливая из себя подробности. Он принес с собой все документы по делу, и читал по ним, отвечая на мои вопросы, а Джоанна записывала его слова». Дженнингс сказал им, что он убежден в правдивости признания Тима Эванса в убийствах: Эванс «был откровенен и рассказал нам все подробности невероятно быстро, – сказал он. – Это было так натурально, что не возникало мысли о том, что он все это придумал». Дженнингсу приходилось постоянно просить Эванса «не торопиться», чтобы дать инспектору Блэку время записать его слова. Он был поражен, когда Эванс заявил в суде, что признался только из страха, что в противном случае полиция спустит его с лестницы и изобьет.

Фрин и Джоанна посетили инспектора Блэка в полицейском участке Хаммерсмита, тот встретил их дружелюбно и спокойно. Он также заверил их, что заявление Тима Эванса в Ноттинг-Хилле было внезапным. По его словам, Эванс во время поездки на поезде из Уэльса в Лондон был угрюм и плаксив, собрался с духом он только тогда, когда заговорили о футбольном клубе «Куинз Парк Рейнджерс», но в полицейском участке он начал давать признательные показания, говоря с огромной скоростью. Блэк был поражен такой переменой в его поведении. Он настаивал на том, что они с Дженнингсом не оказывали никакого давления и что он дословно записал слова Эванса. По дороге в магистратский суд Тим снова рассказал Блэку, что убил жену и дочь, и добавил, что снял обручальное кольцо с пальца Берил после ее смерти, а затем продал его ювелиру в округе Мертир-Тидвил. Факт продажи кольца был подтвержден валлийской полицией.

Некоторые защитники Эванса указывали на то, что он вряд ли мог использовать некоторые выражения из текста признания в Ноттинг-Хилле: например, в его показаниях Берил описывалась как «навлекшая на себя долги», что не является фразой, которую человек выбрал бы в обычном разговоре. Однако Фрин считала, что Блэк лишь адаптировал на письме то, что сказал ему Эванс, и писала: «Для полицейского это вторая натура – использовать официальную фразеологию». Эванс, судя по всему, тепло относился к Блэку: он описывал его матери как «джентльмена». Он ни разу не обвинил полицию в фальсификации его показаний. Фрин также не считал, что полиция замалчивала показания строителей, которые были в доме десять в ноябре 1949 года. Показания строителей в любом случае не были решающими: хоть они и подрывали утверждение Эванса о том, что он поместил тела в душевую 8 и 10 ноября, оставалась вероятность того, что он поместил их туда после 11 ноября, когда строительные работы были завершены.

Малкольм Моррис, возглавлявший защиту Тима Эванса в 1950 году, дважды приходил на обед к Фрин. Он сказал ей, что Эванс был не таким грубым, каким его изображали, а обычным, хорошо воспитанным молодым рабочим со свежим лицом. Моррис верил, что Эванс невиновен, однако сказал, что из-за многочисленной лжи его подопечного было трудно убедить в этом присяжных. Фрин была впечатлена его рассказами о том, насколько враждебно относились к Эвансу присяжные. То, каким образом судья подвел итоги, стало «убийственным» для стороны защиты.

Десмонд Керран – психиатр, который обследовал Эванса и Кристи по поручению стороны обвинения, – сказал Фрин, что, прежде чем принять ее приглашение, ему следует проконсультироваться в министерстве внутренних дел. «Никогда не спрашивайте об этом министерство внутренних дел! – предостерегла его Фрин. – Я никогда этого не делаю, а я при этом редактировала стенограммы пяти судебных процессов, и еще никто не возразил против того, что я высказываю. У меня очень тонкий нюх на клевету или на некорректности. Министерство будет обязано сказать нет, для него это само собой разумеющийся ответ, и тогда вы не сможете прийти ко мне и я не смогу вас пригласить, а мне нужны только ваши личные мнения и мысли, которые я не имею права выдавать за свои». Керран согласился встретиться и пригласил ее в свою комнату для консультаций в районе Марилебон, чтобы в конфиденциальной обстановке показать ей свои бумаги по этим двум делам.

Любимым гостем Фрин на этих обедах стал патологоанатом доктор Фрэнсис Кэмпс, который уже опубликовал свой собственный отчет о расследовании по делу Кристи. «Он хохотал и взрывался смехом – рассказывала она, – и не только над своими шутками». Кэмпс сказал Фрин, что Кристи был одним из немногих встречавшихся ему убийц, которые ему категорически не нравились в человеческом плане. Он описал Эванса как «глупого, примитивного, жалкого, но не такого уж плохого и не умственно неполноценного».

Кэмпс и Фрин обменивались историями о других преступлениях. Он пригласил ее и Джоанну посмотреть, как он дает показания в Олд-Бейли, где выступал в суде по делу клерка, обвиняемого в убийстве проститутки в Паддингтоне, – на это убийство его, очевидно, вдохновила статья в криминальном журнале «Настоящий детектив».

Фрин прочла уже вышедшие в свет публикации об Эвансе и Кристи, среди которых были «Медицинские и научные исследования по делу Кристи» Кэмпса, «Срок для преступления» Дункана Уэбба, «Дело Тимоти Эванса: призыв к разуму» лорда Элтринчема и Яна Гилмура, «Повешенный – и невиновный?» Р. Т. Пэджета и Сиднея Силвермана и «Человек на вашей совести» Майкла Эддоуса. Она обедала с Эддоусом – этот адвокат страстно верил в невиновность Эванса. По словам Фрин, он был «восхитительным человеком для встречи», «полным энтузиазма и слегка одержимым – особенно в этом вопросе». Она познакомилась с барристером Джереми Хатчинсоном, который изложил сильную стратегию защиты Эванса в газете «Обсервер» и который жил неподалеку с актрисой Пегги Эшкрофт². «Как трудно установить факты по делу, – заметил Хатчинсон, – и не позволить своим убеждениям продавливать эти факты!»

Фрин рассказала Джиму Ходжу, что ее друг Джо Джексон, который к этому моменту служил помощником комиссара в Скотленд-Ярде, поздравил ее, ведь она убедила так много людей поговорить с ней: «Он сказал, что никто на свете, кроме меня, не заставил бы столько людей прийти ко мне и рассказать о чем-то, что является правдой и показывает, что все же есть кое-что в том, чтобы быть женщиной, и это приятное чувство. Поверьте, я встречала не так уж много людей».

Скотленд-Ярд продолжал защищать выданный вердикт по делу Эванса. Сэр Гарольд Скотт, который был комиссаром столичной полиции во время суда над Эвансом, в своих мемуарах 1954 года утверждал, что «риск казни невиновного человека настолько мал, что им можно пренебречь»³. Но Джеймс Чутер-Эде, который был тогда министром внутренних дел и санкционировал казнь Эванса, сомневался: «Думаю, дело Эванса показывает, что ошибка возможна, – заявил он в 1955 году в палате общин, – и что в той форме, в которой был вынесен приговор по конкретному делу, ошибка была допущена»⁴.

* * *

Фрин трудилась над своим эссе в кабинете на чердаке каждый будний день до семи вечера, прерываясь только на обед⁵. Ее зрение становилось настолько плохим, что Джоанне приходилось почти все ей зачитывать. Материал и так был крайне запутанным. «Это было самое сложное из того, что я когда-либо предпринимала, – писала Фрин, – всему было суждено остаться лишь гипотезами, а еще нужно было обдумать все возможные гипотезы».

Особенно озадачивали противоречивые заявления Тима Эванса и Реджа Кристи. «Должна признать, – говорила Фрин, – что эта ужасная серия так называемых признаний меня сильно потрясла».

Если Кристи убил Берил, а потом показал Тиму ее тело на кровати, мог ли Тим действительно поверить в то, что она умерла во время аборта? Как он объяснил ее распухшее и окровавленное лицо? Неужели не заметил, что ее задушили? Почему он взял на себя вину за убийство жены и дочери в своем пространном заявлении, которое сделал в полиции Ноттинг-Хилла? Почему он столько раз менял свою версию?

Но если Тим убил Берил, почему он сначала солгал, что спустил ее в канализацию? Почему позже он сказал, что положил тела жены и дочери в душевую 8 и 10 ноября, когда там еще работали строители? Почему никто из них не заметил, как он прятал тела? Когда он обвинил своего соседа в том, что тот случайно убил Берил во время аборта, правда ли случайно он обвинил того, кто, как оказалось, имел привычку душить женщин до смерти и прятать их у себя дома?

Из-за множества конфликтующих друг с другом историй нельзя было с уверенностью сказать, что же именно произошло в ноябре 1949 года на Риллингтон-плейс. Ответ должен быть раскрыт в деталях, а детали указывали то в одну, то в другую сторону. Это было похоже на тот самый момент, когда героиня в романе Фрин заглянула в самодельный раек и была ослеплена искажающимися там перспективами: в «этом пространстве размером примерно двадцать пять на тринадцать сантиметров она потерялась в четвертом измерении, о котором никогда не слышала»⁶. Ее крошечные объекты, казалось, то появлялись, то исчезали, делая картину зыбкой и непознаваемой.

* * *

В апреле 1956 года Фрин попыталась договориться о встрече с матерью Тима Эванса, которая все еще жила в доме одиннадцать на Сент-Маркс-роуд и взяла прежнюю фамилию «Эванс» после смерти второго мужа в 1953 году⁷.

«Я хочу представить дело вашего сына наилучшим образом, – писала Фрин Агнес, – и думаю, что только вы и ваши дочери можете мне помочь. Могу ли я прийти к вам со своим секретарем в половине одиннадцатого в следующий четверг?

Агнес отказала Фрин в ее просьбе. «Я вдова, – объяснила она в своем ответе, – я ухожу на работу в 06:45 и возвращаюсь домой только в 18:45, а позже я уже слишком устаю, чтобы с кем-то встречаться». Она извинилась, если ее слова покажутся грубыми. «Честно говоря, мне уже надоело, что люди используют меня и мою дочь, зарабатывая на нас деньги и не добиваясь большего очищения имени моего сына. Более того, я ничего от этого не получаю и только вижу, как мое имя пестрит во всех газетах, а люди указывают на нас с дочерью на улицах. Мне все это не нравится, и я хочу, чтобы нас оставили в покое».

«Я больше никого не хочу видеть, – заключила Агнес, – и это мое последнее слово по этому вопросу».

Чтобы выяснить, что может знать семья Тима, Фрин написала королевскому адвокату Бернарду Гиллису, который выступал барристером и представлял интересы Агнес и ее дочерей во время расследования Скотта Хендерсона. Она спросила, не мог бы он прийти на обед на следующей неделе? «За обедом в непринужденной обстановке можно сказать гораздо больше, чем во время допросов».

Гиллис пришел в следующую пятницу, 29 июня, прихватив с собой Морли Лоусона, усатого солиситора из Сити, который вместе с ним выступал во время закрытого расследования Хендерсона. Они рассказали Фрин подробности, которые знали, и пожаловались на ограниченную роль, которую Скотт Хендерсон отвел семье Эвансов.

25 июля Джим Ходж написал Фрин и сообщил ей о Дереке Кертис-Беннетте, который возглавлял сторону защиты Кристи в Олд-Бейли. После суда Кертис-Беннетт погрузился в разгул⁸. Летом 1955 года, в возрасте пятидесяти одного года, он взял себе вторую жену, двадцатипятилетнюю певицу из кабаре, с которой познакомился в коктейль-баре. Девять месяцев спустя она умерла от передозировки наркотиков в их квартире в районе Эрлс-Корт. Кертис-Беннетт сложил свои полномочия, ненадолго поселился в санатории, а к началу июля уже бродил по улицам Южного Кенсингтона.

– Он выглядел очень усталым, покинутым и одиноким, – сказал менеджер отеля, продавший ему бутылку шампанского. – Он сказал, что ему невыносимо хочется вернуться в свою квартиру.

Кертис-Беннетт вернулся в свою квартиру 23 июля, у него шла кровь со лба и он так шатался, что ему помог подняться по ступенькам смотритель квартала. Будучи пьяным, он упал и задохнулся в той же комнате, где умерла его молодая жена.

Ходж сказал Фрин, что ему очень жаль детей Кертиса-Беннетта, двое из которых пришли в первый зал суда, чтобы посмотреть, как он защищает Кристи. Фрин отреагировала на эту новость Ходжа, заметив лишь, что она, конечно же, не пригласила Кертиса-Беннетта на обед. Закончив работу над вступительным эссе к двум процессам, она сказала Ходжу: «Наконец-то я закончила с этой чертовщиной».

В тот момент, когда ей казалось, что эссе завершено, Фрин получила письмо от Морли Лоусона, адвоката семьи Тима Эванса. Он сообщил Фрин, что ему удалось переубедить миссис Эванс. Агнес дала согласие на встречу.

* * *

В последних числах июля 1956 года Джоанна отвезла Фрин к дому одиннадцать на Сент-Маркс-роуд⁹. Старшая дочь Агнес, Эйлин Эшби, открыла им дверь и сказала, что ее матери нет дома, но она скоро вернется. Фрин вручила сестре Тима букет цветов, и Эйлин пригласила гостей присесть в ожидании. По словам Фрин, дом был аккуратным, как булавка, – полная противоположность дому за углом, под номером десять на Растон-клоуз.

– Извините, я на минутку, – сказала Эйлин, – мне нужно подняться, принести ребенка и уложить его спать внизу.

Фрин рассказывала, что Эйлин вернулась с прекрасным малышом, из его головы торчал взъерошенный пучок русых волос. Он пах чистотой, словно цветок. Укладывая его в коляску, Эйлин призналась:

– Знаете, он приемный, мы с мужем усыновили его на шестую годовщину нашей свадьбы.

Она сказала, что они не могли завести собственного ребенка.

– Мы надеемся накопить достаточно денег, чтобы усыновить еще одного, – добавила она, – чтобы Джон не был единственным.

Фрин, пережившая боль утраты после нескольких выкидышей, была тронута спокойной решимостью Эйлин справиться с проблемой бездетности. Она задавалась вопросом, не принадлежит ли коляска в «безупречной маленькой гостиной» Джеральдине Эванс, чью коляску оставили на Риллингтон-плейс.

Когда Агнес вернулась домой, Фрин и Джоанна встали, чтобы пожать ей руку. Малыш, обрадованный появлением бабушки, протянул руки и закричал: «Баба, баба». Агнес извинилась перед Фрин за письмо, которое она ей отправила, и сказала, что не поняла тогда, чего та хочет. Фрин сказала, что все в порядке.

Агнес и ее дочь рассказали Фрин, что их беспокоило местонахождение Берил и Джеральдины в течение нескольких недель после исчезновения. В воскресенье, 27 ноября 1949 года, Эйлин пришла на Риллингтон-плейс с газетами брата («Санди пикториал» и «Новости мира»), которые взяла в газетном киоске на Сент-Маркс-роуд. Она трижды постучала в квартиру на верхнем этаже, но к двери никто не подошел, и она постучала еще раз, в квартиру Кристи.

На пороге появилась Этель, и Эйлин спросила, дома ли Берил. Этель рассказала, что та уехала в Брайтон, поссорившись с Тимом. Она сказала, что помогла Берил спуститься под горку улицы, потому что бедняжка с трудом справлялась с ребенком и багажом. Эйлин отметила, что со стороны Берил было очень подло не привести Джеральдину к бабушке перед отъездом. В этот момент к двери подошел Редж и сказал Эйлин:

– Они поссорились. Лучше не сильно совать нос в дела молодых.

На следующий день Морин, сводная сестра Тима, пришла в дом десять. Сначала на ее стук никто не ответил, но в конце концов Этель выглянула из-за занавески и открыла дверь. Когда Этель повторила, что Берил уехала во вторник, 8 ноября, обещав скоро написать, Морин ответила:

– Мы ничего о ней не слышали. Самое меньшее, что она могла бы сделать, – это написать моей матери и рассказать о дочке.

Этель сказала, что Берил «не такая милая», какой ее считает Морин: однажды она оставила дочь одну в доме и вернулась, пропахшая джином.

Затем по улице прошел Редж Кристи.

– Что вам нужно? – спросил он Морин.

Он рассказал ей, что Берил уехала в Брайтон, а Тим – в Бристоль. Когда Морин спросила, почему Берил не написала им, он ответил:

– Ваша мать слишком много вмешивалась, – и добавил, что Берил уехала, не попрощавшись и с ними тоже.

– Знаете, кто-то из вас двоих лжет, – возразила Морин, – ведь миссис Кристи только что сказала, что Берил попрощалась и сказала, что напишет.

Этель начала было говорить, но Редж прервал ее:

– Закрой рот.

Он не пустил Морин в дом, чтобы забрать почту Тима, а когда она пригрозила обратиться в полицию, наорал на нее, предупредив, что «знает об этом больше, чем думал раньше». Он сказал, что Тим не будет ей благодарен, если она привлечет к этому делу полицию.

Эйлин рассказала Фрин, что они с сестрой сообщили полиции о своих визитах на Риллингтон-плейс, но инспектор Дженнингс решил, что эта информация не относится к делу.

Эйлин добавила, что уже видела, как Редж заставлял Этель молчать. Если он не хотел, чтобы жена разговаривала с посетителями их дома, то, заглянув в дверь, кричал «войдите», и она тут же исчезала в квартире.

Агнес повторила Фрин то, что Тим рассказал ей в тюрьме Брикстон: Кристи убил Берил и Джеральдину, а также был единственным человеком, который мог объяснить случившееся. Она настаивала на том, что ее сын не способен на преступление, за которое его повесили.

– Тимоти никогда бы не сделал ничего подобного, – сказала она, – ему бы не хватило на это духу.

Когда Фрин и Джоанна выходили из дома на Сент-Маркс-роуд, Агнес заметила, как Фрин осторожно ступает ногой по земле у входной двери.

– Все хорошо, дорогая, – сказала Агнес, взяв Фрин за руку, чтобы вывести ее на улицу, – здесь нет ступеньки.

Фрин была тронута встречей с матерью и сестрой Тима Эванса. Они были спокойными, искренними и добрыми. Их воспоминания заставляли усомниться в честности как Этель, так и Реджа Кристи. Этель наверняка солгала, говоря, что видела, как Берил с ребенком уходит из дома на второй неделе ноября. Возможно, Редж велел ей сказать, что они уехали, а она зашла в своей лжи слишком далеко. Поняв ее ошибку, он велел ей закрыть рот.

Возможно, Редж также поручил Этель заявить, что 8 ноября она слышала удар на верхнем этаже: они оба посетили полицейский участок в Ноттинг-Хилле, чтобы сообщить об этом шуме 5 декабря, через четыре дня после их первоначальных допросов.

– Я вспомнила пару моментов, – сказала Этель детективам, – о которых, как мне кажется, я должна вам рассказать.

Если Этель прикрывала Реджа, то еще до суда над Тимом Эвансом она должна была знать, что ее муж причастен к исчезновению Берил и Джеральдины, – но тогда она защищала его или же закрывала глаза на его дела еще с тех пор, как он прятал украденные почтовые мешки в их комнатах в Галифаксе в 1921 году.

Фрин была озадачена тем, что Джеффри Фриборо, адвокат Тима, не предложил его барристеру вызвать Агнес, Эйлин или Морин на свидетельское место, чтобы дискредитировать показания Кристи. «Я не могу отделаться от ощущения, что ошибка в защите Эванса была допущена при инструктировании солиситора», – сказала она Бернарду Гиллису, который представлял интересы семьи на следствии. Ходжу она сказала более откровенно, что Фриборо сделал ошибку в деле Эванса.

Увидев «милую крошку» на Сент-Маркс-роуд, Фрин вспомнила о девочке, убитой в доме десять на Риллингтон-плейс. Она поняла, что для Агнес и ее дочерей смерть Берил и Джеральдины Эванс была не интеллектуальной загадкой, а неизгладимым горем.

Фрин сказала Джиму Ходжу, что ей нужно внести изменения во вступительное эссе. Она добавила два новых абзаца, изменила свои выводы и отправила исправленную рукопись в Эдинбург.

* * *

В своем эссе Фрин заявила, что ей трудно поверить в то, что Кристи нанес Берил Эванс те повреждения глаза, щеки и губы, которые доктор Тир заметил на вскрытии: Кристи не бил никого из своих жертв¹⁰. Тир, предположив, что эти повреждения были получены в результате нападения убийцы, предположил, что Берил ударили за двадцать минут до того, как задушили, но это было минимальное время для развития отека. Фрин предположила, что ее избили в ночь перед убийством.

По его собственному признанию, Тим жестоко ругался с женой за несколько дней до ее смерти. Он был зол на то, что Берил задерживает выплаты по аренде и найму жилья, не дает ему встречаться с другими женщинами, настраивает против него семью. «Люди привыкли считать, что Эванс был лишь слабым простаком, – писал Фрин. – Да, он был слабым, но еще и неверным, бесчувственным, ссорящимся и склонным к насилию». Она считала, что он напал на свою жену в понедельник, 7 ноября.

И все же Фрин считала, что именно Кристи убил Берил на следующий день. «Принимая все факты во внимание, – писала она, – я считаю наиболее вероятным, что Кристи убил миссис Эванс, а не Тим Эванс». Он, вероятно, убил ее «под видом аборта», – писала она, – и «для удовлетворения обыкновенной для себя некрофильской похоти». Затем он, должно быть, убил Джеральдину, чтобы замести следы: «Кто бы ни убил девочку, этот человек пошел на такое, потому что ее присутствие представляло опасность и могло привести к раскрытию причин смерти ее матери».

Фрин предположила, что Кристи сказал Тиму, якобы Берил умерла во время аборта, и тот принял это заявление. Кроме того, Кристи убедил Тима помочь спрятать тело и заверил, что за Джеральдиной присматривает пара в Восточном Актоне. «Кристи был сдержан и мил с Тимом, – писала Фрин. – Он получил хорошее воспитание. По мнению Эванса, Кристи был хорошо образован; он зарабатывал умом, а не руками». Она также предположила, что Тим не знал, сдаваясь полиции в Уэльсе, что его дочь мертва. Фрин могла только догадываться, почему он признался в убийстве жены и дочери два дня спустя: патологическая лживость («Он врал, словно дышал», – отмечала она), чувство вины за свое соучастие в предполагаемом аборте и сокрытии тела Берил, страх перед Кристи, страх перед полицией, растерянность, глупость, стыд, горе…

«Против этого вывода есть возражения, – признавала Фрин, – он не удовлетворяет всем выясненным обстоятельствам и не разрешает всех сомнений. Ни одно из предложенных мною объяснений не подходит для этого; каждое из них оставляет что-либо непонятным. Я пришла к этому выводу, потому что он создает меньше всего препятствий у меня в голове, чем другие, но я прекрасно понимаю, что это не единственно возможный вывод».

* * *

Ходж сказал Фрин, что ее эссе – «чудесная работа», и отправил ей оплату в размере пятисот фунтов, вдвое превышающую обычный гонорар¹¹. По его словам, сначала он был уверен в виновности Тима Эванса, но ее анализ заставил его передумать. «Я согласен с вашим окончательным выводом, – сказал он, – это не мог быть Эванс».

Впоследствии Фрин говорила, что в жизни не писала ничего настолько «ужасающе трудного», как это эссе, отчасти из-за ухудшения зрения, отчасти из-за мрачности и сложности материала. «Джоанна была так великолепна в своей помощи, что без нее, конечно, я бы не справилась. Мы оба почти лишились рассудка». И все же погружение в работу помогло ей перебороть самые мрачные личные настроения. По ее словам, в течение двух лет она была «напряжена, как кусок растянутой резинки, сама трудоемкость этого дела спасла меня».