Каждое утро Фрин, задыхаясь, медленно поднималась по лестнице в свой чердачный кабинет в доме Пэр-три-котидж, а Джоанна следовала за ней¹. Фрин по-прежнему употребляла морфий и барбитураты – «пинкис» (сонерил) и более сильный «блюз» (мединал), – а также порой крепко выпивала, но придерживалась строгого рабочего распорядка. Они с Джоанной заняли свои места в кабинете: Фрин – за столом с раздвижными ножками и откидной крышкой, Джоанна – за пишущей машинкой на столе с видом на сад. Окно было окружено полками с поэзией, стена справа была заставлена книгами по истории, стена позади – коллекцией, которую Фрин назвала «лучшей библиотекой криминальной документалистики в Лондоне». «Комната была в своем роде маленькой фабрикой, – рассказывала Джоанна, – одновременно и убежищем, и рабочим арсеналом». Под ними длинная гостиная на первом этаже была уставлена томами на тему мифологии, религии и сказок, а в комнатах второго этажа – биографиями, романами и пьесами.

Фрин зажгла свою единственную за день сигарету («Она курила, будто во время учебы, – вспоминала Джоанна, – и ей это не очень нравилось») – а затем начала диктовать. Она могла надиктовывать свои мысли в течение целого часа, уже продумав их в голове и нацарапав несколько заметок для ориентира. Так она диктовала письма, отрывки своего последнего романа, размышления об убийствах на Риллингтон-плейс. Эссе о Кристи и Эвансе было самым важным из всех, за которые она бралась. Если бы оно вошло в серию «Заметные судебные процессы в Британии», то могло бы изменить мнение насчет приговора Эвансу, и даже наcчет смертной казни в целом. У нее еще не было стенограммы суда над Эвансом, поэтому она начала с рассмотрения дела Кристи.

Фрин считала, что Реджем Кристи двигала «похоть, чудовищная и неконтролируемая»². Она писала, что он был «закомплексованным маленьким человеком, сексуально неудовлетворенным маленьким человеком», чья сексуальная несостоятельность заполнила все его сознание. «Он требовал полного подчинения – подчинения, которое могло бы быть таким же исчерпывающим, как смерть».

Фрин считала значительным тот факт, что Кристи предлагал женщинам сделать аборт, хотя адвокаты на обоих судебных процессах и в ходе расследования Скотта Хендерсона отвергли возможность того, что он действительно проводил подобные операции. Как и другие социальные проблемы, поднятые в этом деле, – проституция, домашнее насилие, изнасилования, торговля порнографическими фотографиями, – аборт был спорной, почти запретной темой. Группа женщин с 1930-х годов вела кампанию за легализацию прерывания беременности в случае угрозы здоровью женщины, однако сменявшие друг друга правительства игнорировали их призывы³.

Левая газета «Рейнольдс ньюс» в декабре 1952 года сообщила о том, что пятьсот женщин в год умирают после незаконных операций: «Если мы хотим изгнать из нашей общественной жизни страдания и мучения, которые являются следствием подпольной хирургии, – утверждала газета, – необходимо изменить законодательство страны»⁴. Для начала «необходимо покончить с заговором молчания вокруг проблемы абортов».

В своем романе «Прижмись и подгляди» Фрин описала опасность и унизительность абортов, которые проводились в подворотнях⁵. Героиня романа, Джулия, посещает убогую газетную лавку у железнодорожной арки, чтобы подвергнуться нелегальной операции. Она напугана, так как прочитала в газете «Новости мира» истории о девушках, которые умерли после подобных процедур. В обклеенном желтой бумагой помещении с красными занавесками за магазином она отдает десять фунтов абортмахерше миссис Хамбл, которая тщательно моет руки карболовым мылом, кипятит инструменты и приступает к работе. «Это настоящая деградация», – думает Джулия. Дома в тот же вечер ее рвет, а затем у нее начинаются «боли», о которых предупреждала миссис Хамбл. Три дня она мучается, две недели лежит в постели. Подруга советует ей лечь в больницу, чтобы «выздороветь», но она отказывается. «Я прошла через это, – говорит она, – и больше никогда не хочу об этом вспоминать».

Еще до войны в Англии и Уэльсе ежегодно делалось от 44 000 до 60 000 нелегальных абортов⁶. Подпольные аборты обычно проводились с помощью шприца, который вводился в шейку матки женщины, а затем сжимал колбу, чтобы впрыснуть в матку раствор мыла или дезинфицирующего средства⁷. Трубку оставляли на некоторое время, а во влагалище помещали марлю, чтобы остановить кровотечение. Обычно плод «выходил» через несколько часов или дней. В результате могли возникнуть осложнения, такие как обильное кровотечение, заражение, если инструменты не были должным образом стерилизованы, или эмболия, если случайно в кровь попадал воздух.

Возможно, именно проводя такую процедуру, Кристи впервые испытал чувство власти над женщиной. Он «нападает на своих жертв в беззащитном состоянии, – заметила Фрин. – Его сексуальное возбуждение усиливается их беспомощностью»⁸. Почти всех женщин, в убийстве которых обвиняли Кристи, связывала тема беременности или слухов о беременности. Считалось, что Рут Фюрст и Мюриэл Иди были беременны, когда пропали без вести. Рита Нельсон и Берил Эванс были беременны, когда погибли. Вскрытия Кэтлин Малони и Гекторины Макленнан показали, что обе были недавно беременны. После ареста Кристи несколько женщин заявили в полицию о том, что он предлагал им сделать аборт. Ни одна из них не заявила, что он провел эту операцию, ведь в таком случае это означало бы ее признание в совершении преступления.

Слухи о том, что в доме десять на Риллингтон-плейс нелегально делают аборты, распространялись задолго до того, как Кристи был помещен под стражу⁹. Джоан Ховард, которая жила там в 1951 году, утверждала, что встретила в квартире Кристи девушку, которая перенесла незаконную операцию. Лен Треваллион, полицейский из Ноттинг-Хилла, сказал, что проститутки с улицы Уэстборн-гроув ходили к Кристи, чтобы прервать беременность, и это было общеизвестным фактом. Его коллега Герберт Стрейт рассказал, что из-за этих слухов за домом десять следил отряд полицейских в штатском. Питер Маккей, который занимался сбором подписки на одежду от «Кристис», тоже знал об этих слухах. Люси Эндикотт, с которой у Тима Эванса был роман, рассказала, что узнала от Тима, будто Берил подумывает сделать аборт у Кристи, а Джесси Хайд, чей сад примыкал к дому десять на Риллингтон-плейс, напрямую спросила Этель, предлагал ли ее муж прервать беременность Берил.

– Рискни спросить моего Реджа о подобном, – ответила Этель.

Когда Этель пропала в 1952 году, покупатели в табачном магазине рядом с кафе «Радуга» обсуждали, не выгнал ли ее Редж, потому что она пригрозила обратиться в полицию по поводу его незаконной деятельности. Через три месяца после этого, когда в доме десять были обнаружены женские тела, несколько соседей предположили, что это жертвы абортов¹⁰. Когда Кристи арестовали в конце марта, кто-то из знакомых Фрин в Ноттинг-Хилле заметил:

– О, похоже, они схватили абортмахера¹¹.

В 1949 году полиция, обыскивая квартиру Кристи, нашла там старый шприц Хиггинсона – приспособление, которое продавалось как вспомогательное средство для вагинальных спринцеваний и ректальных клизм, но также использовалось для провоцирования выкидышей¹². Банка с газом, которую нашли в саду Кристи в 1953 году, могла использоваться для того, чтобы лишать женщин сознания перед подобными операциями. Аборты могли проводиться в задней спальне, вдали от улицы и рядом с водопроводом на кухне и в душевой.

Этель должна была знать о подобной деятельности Реджа. Если она принимала в них участие – потому что нуждалась в деньгах, хотела помочь отчаявшимся девушкам или не смела ослушаться мужа – в любом случае сговор еще крепче привязывал ее к нему. Наказание за сговор с целью вызвать выкидыш обычно составляло два-три года тюрьмы, а максимальный срок – пожизненное заключение.

Эта незаконная деятельность могла способствовать беспокойству Этель в начале 1950-х годов, но также ее волновало подозрение в том, что ее муж убил Берил и Джеральдину Эванс, о чем она рассказала Джоан Ховард. «Подобное знание, которым она обладала, могло глубоко скрыться в сознании жены, – писала Фрин, – пока в какой-то момент ее не озарит, что она знала об этом все время»¹³. Возможно, Фрин вспоминала, как в первые дни своего брака она сама начала понимать, что у Тотти роман с матерью его сына.

В мае 1951 года Этель была в таком нервном состоянии, что врач прописал ей фенобарбитал, бромид калия и хлоралгидрат, чтобы успокоить ее и нормализовать сон¹⁴. Примерно в это же время Джоан Ховард слышала крики и вопли в спальне Кристи.

После того как Джоан переехала, состояние Этель ухудшилось. К 1952 году, по словам Реджа, она была таким «комочком нервов», что начинала кричать в ответ на любой шум в коридоре¹⁵. В апреле того же года она поссорилась с Сильвией Эдвардс, жившей на первом этаже, по поводу того, следует ли оставлять входную дверь приоткрытой¹⁶. Этель попыталась закрыть дверь, но Сильвия остановила ее, сказав, что только так она сможет прислушиваться к своей маленькой дочери, которая оставалась на улице в коляске. Женщины подрались из-за двери, и Этель позвонила в полицию, чтобы сообщить о нападении. Когда Редж вернулся домой с работы, он был в ярости от того, что жена позвонила на общий телефон полиции, и сказал, что мог позвонить знакомому сержанту, так как не хотел, чтобы в их дела лезли посторонние.

Тем летом Кристи провел три недели в больнице святого Чарльза в Северном Кенсингтоне с острой болью в спине и диареей, однако отклонил предложение о стационарном лечении в психиатрической больнице на юге Лондона, сославшись на то, что его жена не должна оставаться наедине с черными мужчинами. Возможно, он вообще боялся оставлять Этель одну: вдруг она кому-нибудь расскажет о своих подозрениях насчет него? В августе Кристи был признан непригодным к работе: ему не хватало двух килограммов веса, он дрожал и тревожился. В сентябре он вернулся в «Бритиш роуд сервисис» в качестве бухгалтера автобазы в районе Хэмпстед, но не мог сосредоточиться:

– Моя голова просто раскалывалась день ото дня, – говорил он, – от мысли, что может случиться, пока меня нет дома¹⁷.

Возможно, он чувствовал, что ненависть Этель к черным жильцам была косвенным проявлением ее страха перед ним – что он мог уже сделать, что еще мог сделать, – так же как и его паранойя по поводу жильцов была отражением его собственного страха. Долгие годы Редж и Этель придерживались уговора хранить молчание, но теперь они оба сломались, и этот уговор начал трещать по швам.

Во время необычайно холодного ноября 1952 года Этель написала своей пожилой тете в Шеффилд, чтобы спросить, могут ли они с Реджем приехать туда погостить: недавно Редж был в больнице, и перемены пойдут ему на пользу¹⁸. Тетя ответила, что это не получится, и пригласила их приехать на несколько дней в Рождество. Редж попросил Генри, брата Этель, подыскать им комнату в одном из шеффилдских домов, но и он отказал им. Этель отчаянно хотела покинуть дом. «Как бы я хотела, чтобы мы уехали отсюда¹⁹, – писала она своей сестре Лили. – Ужасно жить с этими “людьми”».

В понедельник, 1 декабря 1952 года, Редж Кристи подал заявление об увольнении из «Бритиш роуд сервисис» под предлогом того, что у него появилась новая работа на севере. В субботу, его последний рабочий день на автобазе в Хэмпстеде, Лондон был окутан непроглядной пеленой угольного дыма и дизельных испарений²⁰. Желтый смог сгущался, становясь настолько плотным и темным, что к воскресенью не было видно ничего дальше нескольких метров, было трудно дышать. Сернистый воздух просачивался в дома и на Риллингтон-плейс, воняя горелыми спичками и тухлыми яйцами, оставляя на каждой поверхности жирную пленку и хлопья сажи. Он обжигал горло, щипал глаза, прямо как сернистые желтые газы, атаковавшие британских солдат под Ипром в 1918 году.

«В выходные здесь было невыносимо из-за тумана, – писала Этель своей сестре в Шеффилд в пятницу, – нам стало совсем плохо»²¹. В воскресенье Редж задушил ее в постели.

* * *

Джоанна отвезла Фрин в бывший дом Кристи в сентябре 1955 года²². Фрин сидела в машине, пока Джоанна стучала в парадную дверь дома десять, которую в итоге открыл «черный джентльмен» с одного из верхних этажей. По словам Джоанны, он почти не говорил по-английски (возможно, она не поняла его акцента), но ему удалось передать, что он не знает, когда вернется жилец с первого этажа. Шторы в доме были плотно задернуты. Фрин показалось, что окна – это безмолвные памятники жертвам Кристи. «Сквозь эти надгробия ничего не видно, – писала она, – можно только смотреть на них и размышлять».

В конце 1953 года Чарльз Браун сдал дом десять на Риллингтон-плейс за пять фунтов в неделю Джорджу Лоуренсу, двадцатилетнему боксеру с Ямайки²³. Элси, белая жена Лоуренса, рассказала репортеру из «Санди пипл», что они в восторге от своего нового дома. По ее словам, их дочь и племянницы резвились в доме. Они точно не были напуганы». Джордж оклеил и покрасил комнаты, а на кухне планирует установить мемориальную доску в память об убийствах.

– В конце концов, – сказала миссис Лоуренс, – это историческое место.

Весной 1954 года Джорджа Лоуренса остановила полиция в Вест-Энде вместе с молодой женщиной. Офицер заподозрил их в причастности к хранению наркотиков, связав это с репутацией района.

Магистрат на слушании дела спросил у Лоуренса, как тот познакомился со своей спутницей, и Лоуренс объяснил, что она пришла посмотреть на его дом.

– Это дом, где жил Кристи, – сказал он. – Все приходят посмотреть на него.

Магистрат был возмущен:

– Я полагаю, вы показали ей также, где хранились тела убитых, – сказал он, приговаривая Лоуренса к шести месяцам тюрьмы. – Жаль, что мы не можем вас депортировать. Такие, как вы, часто втягивают невинных девушек в неприятности. Потом они становятся шлюхами, которых вы время от времени видите в суде, и впоследствии некоторые из вас живут на их безнравственные доходы.

Кристи также делал подобные заявления об отношениях между чернокожими мужчинами и белыми женщинами в его доме. Однако социальная исследовательница Розалинд Уилкинсон в своей работе о лондонских проститутках объяснила, почему мигранты и секс-работницы могут искать общества друг друга²⁵. По ее словам, многим проституткам нравится общаться с мужчинами, которые не смотрят на них свысока, а мужчины, прибыв «в новую и непонятную культуру, обнаруживают, что они не нужны белым людям, и часто вынуждены создавать связи с теми, кто готов с ними общаться». Уилкинсон писала, что чернокожего мужчину, который жил с проституткой, часто называли сутенером или альфонсом, но он редко жил на доходы своей девушки. Если она и оказывала ему финансовую поддержку, то потому, что, возможно, хотела, чтобы он был дома, когда она возвращается с работы, или присматривал за их ребенком, пока ее нет дома, – если женщина зарабатывала больше денег, то мужчина, по сути, начинал играть роль жены.

В 1954 году улица Риллингтон-плейс была переименована в Растон-клоуз по просьбе ее жителей, и Чарльз Браун сдал дом десять Эрику Ллойду Санчесу – ямайцу, который называл себя «акробатом». Санчес и Браун были арестованы в 1950 году, когда полиция обнаружила наркотики в доме Санчеса в районе Бейсуотер. Браун, игравший с Санчесом в карты, заявил о своей невиновности.

– Я здесь не живу, – сказал он²⁶.

Однако криминальная слава Санчеса продолжала греметь в местной прессе. Полиция решила снова навестить его в августе 1954 года, и во время обыска Санчес вылез из окна четвертого этажа, скатился по двум водосточным трубам и, упав на землю, сломал позвоночник²⁷. В помещении был найден тайник с наркотиками, и Санчеса отправили в тюрьму. Отбывая срок, он сдавал комнаты в доме десять.

Фрин и Джоанна вернулись в дом десять в конце сентября 1955 года²⁸. На этот раз их встретил Санчес, который уже освободился из тюрьмы. Он сказал, что будет рад показать им все вокруг. Он провел их в комнаты наверху, где они увидели, как приходят и уходят жильцы, а также душевую. Фрин и Джоанна осмотрели «маленький убогий садик» и квартиру на первом этаже. Санчес рассказал им, что его белая жена съехала из дома, пока он был в тюрьме, но полиция не поверила ему, когда он сказал, что не знает, где она сейчас. Он пригласил Фрин и Джоанну убедиться в том, что ее нет в той нише, где Кристи прятал тела своих жертв.

Фрин пришла от этого дома в ужас и подумала, не наложило ли это унизительное место злые чары на Кристи и Эванса, подтолкнув их к убийствам. Кроме того, ее отталкивал район. «Северный Кенсингтон – самая уродливая, самая небезопасная и самая перенаселенная неграми часть Лондона, – писала она знакомому, – отвратительная часть мира, кишащая черными». В ее словах прозвучал отвратительный отголосок фразы «кишащая грязью», как будто она приравнивала темный цвет кожи к грязи.

Фрин гордилась своими прогрессивными взглядами на расовые проблемы – она была непримиримой противницей сегрегации на американском Юге и дружила со знаменитым певцом, чернокожим активистом Полем Робсоном. Она вспоминала, что, когда они с Тотти впервые пригласили Поля и Эсси Робсон на ужин в Лондоне, Поль вскинул руку, и Эсси сказала:

– Поль, Поль, ты не должен этого делать.

Он успокоил жену:

– Нет, могу. Я здесь свободен.

Фрин сказала ему, что гордится тем, что она англичанка и что он тоже должен чувствовать гордость. Она была потрясена, когда «милый малыш» Робсонов был вынужден покинуть свой детский сад на севере Лондона, потому что другие матери возражали против присутствия чернокожего ребенка. Однако, несмотря на все свои принципы, Фрин отшатнулась от чернокожих жителей Ноттинг-Хилла.

На улице у дома десять белые женщины в тапочках и бигуди сидели на шатких стульях возле своих домов или просто на бордюре, болтая с соседями. По словам Фрин, в этом тупике «сама собой образовалась игровая площадка», а дети «всех цветов кожи» играли на улице с пустыми консервными банками и прочим мусором.

Фрин и Джоанна познакомились с белой девушкой, которая выгуливала свою собаку. Она рассказала, что живет в доме восемь, а когда ей было тринадцать лет, зарабатывала карманные деньги по выходным, катая Джеральдину Эванс на тележке. По ее словам, Тим и Берил были хорошей парой, и она была уверена, что мистер Эванс не убивал свою жену или дочь: Тим «много заботился» о малышке, Берил была «очень милой девушкой», и пара не ссорилась «так, что это было заметно». (Впоследствии Фрин отмечала, что пары из рабочей среды, вероятно, могли «орать друг на друга, и никто ничего не замечал».)

По словам этой девушки, Этель Кристи была приятной в общении, держалась особняком и не сидела на улице, как соседки; она просто тихо говорила «доброе утро» и «добрый вечер», проходя мимо. Фрин спросила, что Редж Кристи сделал со своей собакой, когда отправился в бега. Девушка рассказала, что за день до исчезновения он отвез Джуди к ветеринару, чтобы усыпить:

– Он очень любил эту собаку.

Фрин была потрясена, узнав, что Кристи был любителем животных. «Ну и ну! – написала она. – Я никогда не пыталась разгадать это хитросплетение, которое называют человеческой природой». Она была настолько предана своим питомцам, что в 1935 году написала целую книгу о кошках и собаках в своем доме отдыха на юге Франции²⁹.

Той осенью у пуделя Фрина и Тотти по имени Гвидо начались припадки – он крутился и падал, ударялся о мебель, словно слепой, – и в Пэр-три-котидж приехал ветеринар, чтобы вколоть ему смертельную дозу барбитуратов³¹. Если верить записям Фрин, когда игла была введена, Гвидо закричал, а затем затих. Фрин оплакивала своего «ласкового, нежного, замечательного» малыша-пса. «Я никогда не смогу завести другую, – сказала она подруге. – Это был ужасный день».

Здоровье самих Фрин и Тотти ухудшалось. Тотти почти совсем оглох и не мог передвигаться без помощи двух тростей. Ноги Фрин были настолько опухшими и вялыми, что ей тоже было трудно ходить, а за лето она сильно похудела. Врач после нескольких анализов крови и рентгеновских снимков сказал Тотти, что Фрин страдает от пернициозной анемии и дегенерации спинного мозга. В дополнение к морфину, который ей уже прописали, теперь ей нужно было регулярно вводить в организм печеночный экстракт и витамин В₁₂. «Я живу на кончике шприца», – говорила Фрин подруге.

* * *

Исследование Розалинд Уилкинсон о лондонских проститутках в Лондоне было анонимно опубликовано в 1955 году, на его титульном листе значилось только имя редактора³¹. Уилкинсон рассорилась с Британским советом по социальной биологии, который заказал ее исследование и который теперь настаивал на сокращении крупных разделов ее отчета.

Уилкинсон не подчинилась нескольким указаниям совета. Ей было велено работать под прикрытием, однако она сочла это не только неэффективным, но и неэтичным. Вместо этого она решила открыто говорить с интервьюерами о своей личности и цели. Она писала, что таким образом «чувствовала себя спокойно и могла уделить девушке все свое внимание, не боясь, что меня раскроют, а она при этом свободно говорила о проституции, потому что именно это и было причиной нашей беседы». Она также не стала подробно расспрашивать о ранней жизни своих подопечных, как того требовал совет, а вместо этого собирала объяснения женщин о том, почему они занялись проституцией.

В своем предисловии к книге «Уличные женщины: социологическое исследование обыкновенной проституции» (Women of the Streets: a Sociological Study of the Common Prostitute) бывший инспектор полиции С. Х. Рольф дистанцировался от выводов анонимной исследовательницы. Похвалив ее «проницательную женскую субъективность» и «хорошо пригодный для чтения» стиль, он назвал ее полевые исследования «неполными и неубедительными». Совет, по его словам, не может предложить никаких рекомендаций на основе ее отчета.

Миссия Британского совета по социальной биологии заключается в сохранении и укреплении семейной ячейки, и он надеялся, что это исследование позволит ему рекомендовать меры по ограничению секс-торговли. Но в отчете Уилкинсон говорится, что социальные или правовые реформы мало что изменят. По словам исследовательницы, опрошенные женщины знали, как найти другую работу, если бы захотели ее поменять; их не останавливала угроза штрафа или тюремного заключения; их редко вербовали или контролировали сутенеры. Она усомнилась в том, что проблема на самом деле заключается в женщинах, и предположила, что, возможно, стоит обратить внимание на их клиентов. «Было интересно задаться вопросом, – пишет она, – кто эти мужчины?»