В конце недели газеты сообщили, что премьер-министру нездоровится из-за переутомления и в течение следующего месяца он будет отдыхать в своем загородном поместье Чартуэлл. На самом деле во вторник, 23 июня, когда шел второй день суда над Кристи, Черчилль перенес тяжелый инсульт, и левая часть его тела оказалась парализована. Он остался на посту премьер-министра только потому, что сэр Энтони Иден, министр иностранных дел и его вероятный преемник, тоже был очень болен – у него были осложнения после операции на брюшной полости, которую он перенес в апреле. Серьезность состояния обоих мужчин была скрыта от общественности. По словам обозревателя «Пикториал», Черчилль заметил со своей больничной койки: «По крайней мере, мне выпала честь убрать эту тварь Кристи с первых полос»¹.

Однако Кристи недолго оставался вне первых полос. В выходные пресса устроила настоящий фурор в связи с историей на Риллингтон-плейс, опубликовав все материалы, которые были придержаны до суда. В субботу, 27 июня, под заголовком «Признайтесь во всем, мистер Кристи» газета «Миррор» опубликовала письмо матери Тима Эванса к Кристи. «Вы были слишком умны для моего бедного Тима, – писала Агнес Проберт, – вы убили его жену и его дочь, а затем отправили его на виселицу».

«Я знаю, что мой мальчик не убийца, как и вы, – писала Агнес. – Но почему? Зачем вы это сделали?» Она спрашивала Кристи, не убил ли он Джеральдину, потому что она «плакала и звала маму». Она умоляла его очистить имя ее сына – теперь, когда его приговорили к смерти, по ее словам, ему было уже нечего терять.

Агнес отправила свое письмо в тюрьму Пентонвиль, но Кристи его не показали, сославшись на то, что министерство внутренних дел считает неправильным подвергать его «такому давлению»². Возможно, правительство не хотело побуждать Кристи к дальнейшим высказываниям по делу Эванса. Агнес отправилась в палату общин, чтобы попросить своего районного члена парламента, Джорджа Роджерса, добиваться расследования приговора для ее сына.

* * *

Газета «Пикториал» все еще не могла опубликовать материалы, которые Кристи написал, находясь под стражей в тюрьме Брикстон, на случай, если он потом обжалует приговор, поэтому Гарри написал статью о своих собственных встречах с осужденным. Он рассказал, как в 1949 году Кристи спросил его, кто, как ему кажется, убил Берил и Джеральдину Эванс. «Ему не терпелось опробовать на мне свою версию, – написал он. – Ему было интересно узнать, подозреваю ли я его»³. Гарри дал понять, что теперь он считает Кристи виновным в этих преступлениях.

Гарри рассказывал своим читателям, что встречал многих убийц – Невилла Хита, который задушил и изуродовал двух женщин; Джона Хэйга, который растворял жертв в ванне с кислотой; Кристофера Крейга, «молодого желторотого бандита», который застрелил полицейского, – но ни один из них не был таким коварным, как Кристи. «Хит убивал из страсти, – писал он, – Хэйг – из корысти, Крейг – из ненависти к полицейским», но у Кристи «не было других мотивов, кроме желания испытать, как ему кажется, холодную радость от убийства». Грядущее признание в «Пикториал», пообещал Гарри, «поразит и шокирует вас».

В том же воскресном выпуске газеты «Пикториал» было опубликовано интервью с Мэри Баллингалл – двадцатилетней ирландкой, которая в январе несколько раз навещала Кристи на Риллингтон-плейс. «Обычно он вел себя как джентльмен, – сказала Мэри Тому Таллетту, коллеге Гарри. – Он хорошо говорил и казался очень щедрым. Он всегда выглядел добрым, мягким и довольно грустным. Мне было жаль его». Мэри рассказала свою историю в полиции за несколько недель до публикации.

Туманным утром в пятницу, 23 января 1953 года, Мэри со своей трехнедельной дочкой стояла на платформе станции метро Лэдброк-Гроув, когда Редж Кристи шагнул ей навстречу и предложил прикурить сигарету⁴. Она согласилась, они разговорились, и он проводил ее в офис Управления по оказанию государственного вспомоществования в районе Хаммерсмит, где она получила чуть больше одного фунта в качестве социального пособия.

– Этого недостаточно, чтобы содержать вас и ребенка, – сказал Кристи, вручил ей еще один фунт и пригласил зайти к нему после обеда.

Когда в два часа дня Мэри приехала в дом десять на Риллингтон-плейс, Кристи провел ее на кухню, где горел сильный огонь. Он подал Мэри стакан портвейна, затем стакан газировки «Тизер», а сам выпил рубинового вина. Пока они пили, он рассказал ей, что его жена умерла. Затем он преподнес ей подарки: пару завинчивающихся сережек с белыми и голубыми камнями, а также маленькую бутылочку виски. Он пригласил ее прийти еще раз в воскресенье и напомнил, чтобы она никому не называла его имени и адреса. К этому времени Кристи уже спрятал тела Кэтлин Малони и Риты Нельсон в нише, а тело Этель – под полом в гостиной.

В воскресенье Мэри не пришла, но в следующую пятницу Кристи разыскал ее в офисе Управления в Хаммерсмите, и в воскресенье 1 февраля она вернулась на Риллингтон-плейс, оставив своего парня присматривать за их дочерью. Кристи провел ее на кухню, освещая факелом путь через темный коридор, и попросил сесть к нему на колени. Она отказалась. Тогда он провел ее при свете факела в другие части своей квартиры. В гостиной он показал ей свои военные медали и фотографии себя в полицейской форме. Он предупредил ее, чтобы она не ходила перед окном, так как ее могут увидеть соседи.

Затем они отправились в спальню в задней комнате, где из мебели были только сундук и матрас. Кристи открыл сундук и посветил внутрь фонариком. Когда Мэри наклонилась, чтобы заглянуть внутрь, он схватил ее, повалил на матрас и запустил руку под юбку. Она пригрозила закричать, отчего он остановился и предложил ей выбрать одежду из сундука. Она взяла расклешенное зеленое пальто, пару синих замшевых сапог, два старомодных подъюбника, длинный белый шарф, две пары хлопчатобумажных чулок, две пары кожаных перчаток, одна из которых была подбита мехом, а другая – флисом. Они вернулись на кухню, где Мэри выпила еще один бокал «Тизера» и рубиновое вино.

В четверг в семь вечера Мэри снова посетила этот дом. Если ее и тревожила попытка нападения Кристи, то она также была искушена его угощениями. На кухне, раскаленной, как печь, она сидела в веревочном шезлонге и пила чай, пока Кристи ходил в соседний дом девять, чтобы занять денег и дать ей. Он запер за собой дверь кухни, сказав, что не хочет, чтобы чернокожие наверху знали о ее присутствии.

Пока Мэри ждала, она заметила, что в комнате пахнет газом. Она надела пальто, и тут Джуди, собака Кристи, с рычанием двинулась к двери. Вернувшись, Кристи объяснил, что натренировал собаку, чтобы она не позволяла никому уходить без его разрешения. Он дал Мэри купюру в один фунт, а затем запер дверь изнутри.

– Никто не будет по тебе скучать, – сказал он.

Она спросила, что Кристи имеет в виду. Тот ответил, что она ничего не дала ему взамен за все, что он дал ей, и он хочет, чтобы она осталась на ночь. Он снова повторил, что никто не будет по ней скучать. Мэри сказала, что сообщила своему другу его имя и адрес. Кристи, казалось, рассердился, услышав это, но согласился отпустить ее. Больше она к нему не приходила.

В заметках, которые Кристи написал для Гарри в тюрьме Брикстон, он упоминал об этих встречах с Мэри Баллингалл. По его словам, каждый раз, когда она навещала его, у него в кармане лежала веревка, чтобы ее задушить. «Ей очень повезло, – отметил он. – Я просто ждал подходящего момента».

В газете «Новости мира» вышла статья о двух девушках, с которыми встречался Кристи⁵. В конце 1920-х годов, будучи в разлуке с Этель, он жил в одной квартире в районе Баттерси с женщиной по имени Мод Коул, которая в 1929 году сказала ему, чтобы он съехал, так как не платит за жилье. Он ударил ее по голове битой для крикета, принадлежавшей ее сыну, а затем сунул пальцы ей в рот, чтобы заглушить ее крики. Она вырвалась и убежала в другую квартиру.

– Не дайте ему добраться до меня, – умоляла она соседку. – Он пытается меня убить.

За это нападение Кристи был приговорен к шести месяцам тюрьмы.

В 1943 году Кристи был вынужден уйти из полиции, так как начальство узнало, что он «безнравственно общался» с Глэдис Джонс, помощницей полиции в участке на Харроу-роуд. Два года спустя муж Глэдис вернулся из Средиземноморья, где служил в Королевских ВВС, и они с Кристи обменялись ударами в комнате Глэдис, располагавшейся в районе Лэдброк-Гроув. В 1947 году Кристи был вызван в суд в качестве соответчика по делу о разводе Джонсов.

– Лжец! – крикнул он мистеру Джонсу, после обвинений в том, что он спит с его женой. – Он говорит неправду!

Кристи было приказано оплатить издержки по этому делу.

* * *

Рассказы других женщин об отношениях с Кристи не попали на страницы прессы. Они, как и Мэри Баллингалл, рассказывали о том, что его ухаживания были прямыми и настойчивыми, совсем не похожими на те недоуменные, случайные связи, о которых он рассказывал в Олд-Бейли.

Когда Кристи был в бегах в марте 1953 года, одна женщина написала в полицию под именем Хелен Сандерленд, чтобы сообщить о пугающей встрече с ним⁶. Она не назвала дату происшествия, но, судя по всему, оно произошло после убийства Этель.

По словам Хелен, в течение многих недель она видела, как Кристи прохаживается по Пикадилли, пристально глядя на нее и других уличных бродяг. Большинство женщин, зарабатывавших в этом районе, знали его в лицо и сходились во мнении, что он им не нравится.

Однажды вечером Хелен стояла на углу Хаф-Мун-стрит и Пикадилли, когда внезапно появился Кристи и предложил ей сигарету. Он был так любезен, что она согласилась подвезти ее на такси до района Килберн, а уже в машине он пригласил ее зайти к нему в квартиру на чашку чая. Он сказал, что чувствует себя одиноко, а еще у него есть дюжина пар нейлоновых чулок, которые она могла бы взять. Прежде чем она успела ответить, он сказал водителю ехать к Ланкастерским воротам. Она вышла с ним где-то в районе Ноттинг-Хилл, и они двигались пешком, пока не добрались до «маленького грязного дома рядом с кирпичной стеной».

По словам Хелен, в своей квартире Кристи постоянно прижимал свои холодные влажные руки к ее лицу и шее, а затем велел раздеться. Она отказалась, сказав, что ей надо вернуться домой к ребенку. Он сказал, что ей нельзя уходить и что он хочет показать ей кое-что, от чего у нее будет шок.

Кристи оставил ее на несколько минут в гостиной, заперев дверь на ключ, а затем вернулся с тяжелым одеялом в руках. Он закрыл за собой дверь. Она спросила, что он собирается делать. Кристи сказал, что она скоро все увидит. Она схватила одеяло, и оно упало на пол, обнажив длинный шнур. Он пристально посмотрел на нее и приказал снять всю одежду, потому что был готов показать ей то, за чем привел. Она спросила, почему Кристи не может показать это ей, когда она одета. Он ответил, что она обязательно закричит и убежит, когда это увидит. В этот момент ей стало очень страшно. Она бросилась к двери и принялась колотить в нее руками и ногами. Кристи снял веревку со своей руки и взял по одному ее концу в каждую руку.

Хелен рванулась вперед и сильно ударила Кристи ногой в пах. Его очки и фетровая шляпа слетели с головы, а сам он упал на пол. Она бросилась к парадному окну, открыла его и выскочила наружу, а потом бежала и бежала, пока не добралась до Бейсуотер-роуд. Ей на помощь пришел мужчина и предложил вернуться на Риллингтон-плейс, чтобы разобраться с нападавшим. Она сказала, что слишком напугана. Она просто хотела вернуться домой.

Когда в конце марта 1953 года она увидела фотографию Кристи в газете, то, по словам полицейских, сразу же узнала его.

Судя по деталям письма, оно было подлинным, но полиция не смогла разыскать «Хелен Сандерленд». Автор письма, возможно, опасаясь обвинений в приставании, скрыла свою личность и подделала адрес.

В преддверии судебного процесса генеральному прокурору сэру Лайонелу Хилду позвонил человек, который заявил, что Кристи причастен к нападению на его жену Джуди, которое произошло более десяти лет назад⁷.

В 1940 году Джуди Бэкон, двадцатичетырехлетняя актриса, работавшая во Вспомогательной территориальной службе, только припарковала машину на улице Уайтхолл, как в окно постучал полицейский. Шел проливной дождь.

– Пойдемте выпьем кофе в блокгауз, – сказал он. – Там есть и другие сотрудники военного министерства.

Не желая показаться заносчивой, она согласилась, заперла машину и под ливнем пробежала сто метров до блокгауза.

Джуди вошла в небольшой дверной проем, обложенный мешками с песком, и пошла по узкому проходу. Услышав позади себя шум, она обернулась и увидела полицейского, который смотрел на нее от входа.

– Я пришла сюда выпить кофе, – предупредила она его, – и больше ничего. Если вы хоть пальцем меня тронете, я подниму такой крик, что сюда сбежится все военное министерство.

Он пошел вперед и бросился на нее, ударив о перила перехода, одной рукой схватил ее за горло, а другой зажал ей нос, так что она едва могла дышать. Она со всей силы ударила его ногой в пах, а когда он, пошатываясь, отступил, бросилась к выходу, добежала до своей машины и уехала.

Оказавшись дома, Джуди позвонила отцу и спросила, что ей делать. Он посочувствовал, но отговорил ее сообщать о нападении.

– Кто поверит слову девушки из Вспомогательной службы, – сказал он, – против слова полицейского?

После войны Джуди вышла замуж за актера Чарльза Кэмерона-Уилсона и родила троих сыновей. В марте 1953 года, увидев в газете фотографию Кристи, она тут же показала ее мужу, сказав, что это тот самый человек, который напал на нее в блокгаузе.

– Глупости, – сказал Чарльз, но, прочитав статью, понял, что в 1940 году Кристи работал полицейским в военном резерве.

Он позвонил по номеру 999, и его соединили с Хилдом, который возглавлял обвинительный процесс.

Когда генеральный прокурор узнал, что у Кэмеронов-Уилсонов трое маленьких мальчиков, он посоветовал не давать ход заявлению Джуди.

– Я не хочу звонить вашей жене, – сказал он Чарльзу. – Это самое скверное дело, и у нас достаточно улик, чтобы и без того повесить Кристи сто раз подряд.

Возможно, Хилд пытался защитить уважаемую семью от скандала. Но при этом история Джуди во второй раз осталась неуслышанной.

После суда еще одна женщина написала в столичную полицию и рассказала, что встречала Кристи незадолго до войны. Фэйт Уоллис занималась набором персонала в организацию по защите от воздушного нападения в районе Паддингтон, и летом 1939 года Кристи подался на работу в качестве надзирателя⁸. Он объяснил ей, что не стал добиваться этой должности у себя в районе, потому что не хотел, чтобы соседи знали о приближении войны. Это было очень странное утверждение – возможно, на самом деле он не хотел работать там, где его знали. По словам Фэйт, она его не приняла: «Он был таким правдоподобным и смазливым. Он пытался излучать обаяние, и мне стало так неприятно, что я решила – он не тот человек, которого стоит ставить на должность, где есть женщины». Она отказала ему, предложив вместо этого обратиться в полицию.

Фэйт вновь встретила Кристи при авианалете, когда работала старшей надзирательницей в бомбоубежище на улице Уэстборн-гроув, а он служил в полиции на Хэрроу-роуд. Он часто заходил к ней в убежище, и порой она видела его на улицах, когда убирала битое стекло или помогала раненым отходить в безопасное место. Она и еще один офицер организации по защите от воздушного нападения обсудили, почему Кристи так часто отходит от своего участка и «слоняется». Они сошлись на том, что он, возможно, был потрясен взрывами больше, чем хотел признать, – «как и все мы время от времени», – сказала Фэйт.

Кристи иногда приходил в убежище Фэйт, разыскивая одну из его постоянных жительниц – гламурную ирландку с оливковой кожей, рыжеватыми волосами и ореховыми глазами, которую персонал называл «мисс Испания». Она работала в театре Уиндмилл в Сохо, который обходил законы о непристойности, заставляя своих обнаженных танцовщиц позировать в виде неподвижных «живых статуй», и который, как известно, оставался открытым на протяжении всей войны. У Фэйт сложилось впечатление, что «мисс Испания» потеряла связь со своей семьей в Ирландии.

В декабре 1940 года Фэйт столкнулась с «мисс Испанией» возле ее дома в Паддингтоне. По словам Фэйт, девушка выглядела потрясенной и расстроенной. Она рассказала Фэйт, что только что ходила поесть с Кристи и он пришел в ярость, когда она отказалась пойти с ним в пустой дом после этого. По ее словам, до сих пор он был добр к ней, и она была заинтригована им, но его поведение в тот вечер напугало ее до ужаса. Фэйт посоветовала ей избегать его и сказала, что он не выглядел «приятным типом».

Позже в том же году Фейт заметила, что «мисс Испания» больше не посещает убежище. Она спросила о ней в пабе в Паддингтоне, но никто, похоже, не знал, куда она делась. Когда в феврале 1941 года Кристи снова пришел в убежище, довольно приветливый и «наполненный», Фэйт спросила, не знает ли он, где «мисс Испания». «Он просто набросился на меня, – сказала она, – что это я имею в виду, на что намекаю, что он не такой человек и я должна быть осторожна, потому как если его жена услышит, что я говорю подобное, то она разорвет меня на куски и т. д.». Она ответила, что ей совершенно безразлично, чем он занимается; она спросила о «мисс Испании» только потому, что надеялась, что та споет песню Lily of Laguna на вечеринке для пожилых людей в День святого Валентина.

Кристи бросил на нее взгляд, несколько раз провел рукой по макушке и сел в кресло, пошатываясь. Фэйт, видя, что он в ярости, оставила его в покое. Выпив чашку чая, он встал, чтобы уйти, сказав ей:

– Пожалуйста, больше не обсуждайте со мной эту женщину, она для меня ничто, моя жена – единственная женщина в моей жизни.

– Ну да, конечно! – ответила Фэйт, а Кристи, все еще сверкая глазами, поднялся по ступенькам на улицу.

В 1953 году, когда Фэйт Уоллис узнала, что Редж Кристи убил нескольких женщин, она снова задумалась, не причастен ли он к исчезновению «мисс Испании».

Возможно, Фэйт также была права, задаваясь вопросом, не вывели ли Кристи из равновесия бомбардировки Лондона⁹. Он онемел от шока в 1918 году после отравления ипритом, а убивать женщин начал в начале 1940-х годов после еще двух потрясений – его сбило с ног бомбой во время авианалета, а затем он пострадал от газа из взорванной магистрали. Отравляя женщин газом, он словно заново переживал свой крах на Западном фронте: он смотрел, как его жертвы задыхаются, и затихал.

Ранение Кристи во время Первой мировой войны могло иметь и другие последствия¹⁰. Некоторые жертвы иприта, как и он, страдали от головных болей, бессонницы, раздражительности, желудочных расстройств. У других случались приступы амнезии, а у третьих – диссоциативные расстройства.

* * *

Самым откровенным из интервью, опубликованных после суда над Кристи, стало интервью с Джоан Ховард, жительницей Йоркшира, которая прожила три месяца в доме десять на Риллингтон-плейс в 1951 году, когда ей было двадцать три года¹¹. Ее статья появилась 28 июня в «Санди диспэтч» – газете, которая чуть было не украла сенсацию Гарри.

Джоан познакомилась с Чарльзом Брауном, хозяином дома десять, в пабе на Тоттенхэм-Корт-роуд в апреле 1951 года и договорилась об аренде задней комнаты на первом этаже за два фунта в неделю. Когда она въехала, две другие комнаты на верхних этажах были заняты чернокожими мужчинами, живущими с белыми женщинами, и одна – одиноким чернокожим мужчиной. Парень Джоан, капрал Королевских ВВС, приезжал к ней погостить, когда был в отпуске.

Однажды днем Этель Кристи подошла к Джоан на заднем дворе и рассказала, что полтора года назад в этом доме были убиты женщина и ребенок. Она указала на душевую, где были найдены тела Берил и Джеральдины. Джоан была потрясена: она ничего не знала об этих убийствах. Этель пригласила ее на кухню, где достала из шкафа за дверью большой альбом и пачку фотографий. Она показала Джоан снимки Берил и Джеральдины, которые сделал Редж, и газетную вырезку о судебном процессе в Олд-Бейли. Пока они рассматривали фотографии, вошел Редж и сердито велел Этель убрать их, сказав, что уже достаточно слышал и видел об этом деле.

Через три дня Этель снова пригласила Джоан в свою квартиру. На этот раз она сказала девушке, что ее муж был груб и жесток с ней, и она не понимает, почему осталась с ним. Она добавила, что Редж ведет себя странно с тех пор, как были убиты Берил и Джеральдина, и она уверена, что он «сделал это». Джоан не приняла это обвинение близко к сердцу, решив, что Этель просто злится на Реджа.

Позже в тот же день Этель позвала Джоан из своей комнаты, чтобы сказать, что муж хочет ее сфотографировать. Редж сфотографировал Джоан в саду вместе со своей кошкой и собакой. Он пообещал, что подарит ей копии фотографий.

Из окна своей спальни Джоан часто видела Реджа в саду, он играл со своими питомцами или ухаживал за растениями. Этель пригласила ее повесить белье на бельевую веревку, но предупредила, чтобы она не выходила за пределы мощеного двора.

В течение следующих нескольких недель Этель и Джоан регулярно встречались за чашкой чая на кухне первого этажа, когда Редж был на работе. Этель жаловалась Джоан на свой брак, говоря, что Редж «не сексуален», а после убийства в семье Эвансов у них вообще не было физической близости. Она рассказала Джоан, как огорчена тем, что у нее нет детей. По словам Джоан, она выглядела встревоженной и подавленной, часто принимала таблетки из пачки на столешнице, но больше не повторяла своих подозрений по поводу убийств в семье Эвансов.

Однажды в коридоре дома десять Джоан увидела девушку, выглядевшую настолько бледной и слабой, что предложила ей выпить чашку чая в своей комнате. Женщина, не назвавшая Джоан своего имени, рассказала ей, что у нее сейчас произошла «незаконная операция» в квартире этажом ниже. Джоан подозревала, что и другие женщины, которые звонили в дом Кристи, приходили по той же причине.

Джоан часто чувствовала запах газа в холле, когда возвращалась домой поздно вечером, и выключала открытый кран у основания лестницы. Редж иногда выходил из своей спальни, чтобы посветить ей фонариком, когда она поднималась по ступенькам в свою комнату. Иногда она слышала звуки ссоры из спальни Кристи, расположенной прямо под ее спальней в задней части дома – это были крики и вопли, которые продолжались до глубокой ночи. Она не говорила об этом ни Этель, ни кому-либо еще, считая, что это не ее дело.

Однажды днем Этель пила чай с Джоан на кухне, и тут вошел Редж. Он бросил жене:

– Расскажи ей, что мы обсуждали.

Этель спросила Джоан, не согласится ли она прийти к ним в спальню, чтобы сфотографироваться обнаженной.

– Я таким не занимаюсь, – ответила Джоан.

Редж рассмеялся.

После этого семья Кристи ополчилась против Джоан. Однажды Редж набросился на нее в холле, когда она спускалась по лестнице, и обвинил в том, что она проститутка. Джоан ответила, что не водила наверх никого, кроме своего бойфренда. Возможно, Редж подозревал ее в том, что она занимается сексом с чернокожими мужчинами в доме.

– Таким женщинам, как ты, – сказал он, – место только в могиле. Будь моя воля, я бы это устроил.

К этим оскорблениям присоединилась Этель и повторила слова Реджа о том, что Джоан – проститутка. Джоан пригрозила ударить ее по лицу, после чего Этель выбежала из комнаты и укрылась в соседнем доме с Рози Свон, а Редж отправился вызывать полицейского.

К тому времени, когда Редж вернулся с полицейским, в доме появился его домовладелец Чарльз Браун и посоветовал Джоан обратиться к адвокату с жалобой на оскорбления Кристи, за что предложил заплатить десять шиллингов. Браун, несомненно, хотел избавиться от пожилой пары расистов на первом этаже, чтобы сдать их комнаты более сговорчивым жильцам по более высокой цене.

Когда Джоан вернулась в дом десять после подачи жалобы, Редж вышел из гостиной.

– Помни о том, что я сказал, – заявил он ей. – Я все равно тебя уделаю.

Джоан покинула Риллингтон-плейс в середине июля 1951 года. Согласно статье в газете «Диспэтч», она до сих пор помнит пристальный взгляд Реджа Кристи: «Мне казалось, что я его чувствую».

Джоан рассказала свою историю полицейским в апреле 1953 года, но ее не вызвали повторить эти показания в суде, несмотря на информацию об отношениях между Реджем и Этель Кристи. Возможно, генеральный прокурор не захотел предавать огласке упоминания об убийствах в семье Эвансов.

* * *

Австралийская газета «Трут» осудила «беснующуюся оргию» статей о деле Кристи в британской прессе¹². «Самой неприятной особенностью, – говорилось в статье, – было то, что они откопали девушек, которые раньше посещали дом Кристи, а теперь готовы рассказать свои истории».

Однако в либеральной газете «Ньюс кроникл» считали, что подобные истории помогли разорвать «пелену апатии» в обществе, дав «краткий, но живой взгляд на странную и гнусную полужизнь, которую большинство из нас никогда не увидит»¹³. Суд над Кристи, по словам авторов статьи, обнажил «дряхлый подземный мир мрачных квартир и еще более мрачных домов, по которым снуют темные фигуры без какого-либо постоянства или цели».

«Это та жизнь, до которой государство всеобщего благосостояния со всеми своими стремлениями и всей своей гуманностью так и не добралось, – написали в “Кроникл”. – Очень многим нашим согражданам все еще не хватает солнца и воздуха».

«Дейли уоркер», газета британской коммунистической партии, также акцентировала внимание на социальном аспекте преступлений Кристи¹⁴. «Когда мы читаем отчет о деле Кристи, – отмечалось там, – то чувствуем не только запах разлагающейся плоти, но и зловоние коррупции целой структуры общества. Мы видим не только человека, обвиненного в убийстве, но отмечаем статус и образ жизни тех, кто, как утверждается, стал его жертвой. Как могли такие преступления оставаться так долго нераскрытыми, если бы эти люди не были человеческим мусором, безжалостно перемолотым между верхним и нижним жерновами капиталистического общества?» Почти все жертвы Кристи были бедными и отчаявшимися, как отмечала газета «Дейли уоркер». Кроме того, все они были женщинами – а этот класс особенно уязвимым перед социальной и экономической властью, которой обладали такие мужчины, как Кристи, и перед обесчеловечивающими фантазиями, которые эти мужчины могли воплощать.

В воскресенье, 28 июня, через три дня после вынесения смертного приговора Реджу Кристи, судья Финнемор выступил со светской проповедью в баптистской часовне в Бирмингеме¹⁵. Он призвал своих прихожан сверяться со своей совестью, когда они читают о преступлениях, подобных этому.

– Вы когда-нибудь задавались вопросом, – спросил он прихожан, – несу ли я часть этой же ответственности? Должен ли я сам взять на себя какую-либо часть этой вины?

* * *

Когда в то воскресенье последний констебль верхом на велосипеде покидал дом десять на Риллингтон-плейс, завершив полицейское дежурство, длившееся девяносто дней, жители всей улицы радостно кричали, прощаясь с ним¹⁶. Чарльз Браун вернулся к себе домой в компании жены, кузена, племянника и нескольких друзей. Одним из них был Бересфорд Браун, который теперь жил со своей женой Луизой и ребенком в доме Чарльза Брауна на Силчестер-террас, в нескольких минутах ходьбы от этого дома.

Чарльз Браун сказал, что дом десять выставлен на продажу по цене полторы тыячи фунтов.

– Хотите купить его? – спросил он репортера «Дейли геральд».

Двоюродный брат Брауна добавил:

– Мы уже получили несколько предложений от людей, которые хотят устроить в доме выставку. Кто угодно мог бы заработать на нем миллионы как на экспонате. До окончания срока его аренды еще двенадцать лет.

Адрес дома Кристи стал известным местом разврата: такого не удалось добиться ни одному другому месту преступления в британской истории.

Браун обратился в полицию с просьбой выплатить ему десять фунтов на ремонт и пятьдесят фунтов в качестве компенсации за потерянную аренду¹⁷. Он установил новый замок на входную дверь и вбил гвоздь в раму эркерного окна, чтобы злоумышленники не смогли его открыть. На той же неделе кто-то украл черный дверной молоток с двери дома десять на Риллингтон-плейс, а в пятницу туда вызвали полицию, чтобы прогнать группу женщин, пытавшихся проникнуть внутрь через окно, которое Браун заколотил гвоздем¹⁸. Возможно, их налет на дом Кристи был актом неповиновения. Подобно жене Синей Бороды, любопытные женщины стремились проникнуть в логово убийцы. Им хотелось своими глазами увидеть сцену домашнего ужаса, где погибла Этель Кристи и другие жертвы. Поступки Кристи казались непостижимыми – словно сон или страшная сказка, – их было трудно осознать и невозможно забыть.

* * *

Когда Сесил Битон пропалывал клумбы у своего дома в графстве Уилтшир, уборщица спросила его, правда ли он присутствовал на суде над «тем ужасным человеком» в Лондоне¹⁹. Он это подтвердил.

– Что заставило вас такое совершить?

Битон немного смутился.

– Это было очень драматично и интересно, – ответил он, – и я никогда раньше не бывал на суде в Олд-Бейли. (Журналисту, позвонившему ему с тем же вопросом, он ответил не так убедительно: «Меня интересует человеческая природа».)

– А вас с тех пор не преследует этот человек? – спросила уборщица.

– Да, – сказал Битон, – кажется, я много думал о нем в последние несколько ночей.

– Что ж, скоро он получит то, что заслужил, – подытожила она, направляясь к дому.