Сесил Битон, который совсем недавно фотографировал королеву, присоединился к Фрин, Джоанне и другим гостям на скамьях для горожан в среду1. Он бросил взгляд на Кристи, когда тот вернулся в свидетельскую ложу. Сегодня на подсудимом был пятнистый красный галстук в сочетании с синим костюмом. «В его внешнем виде сквозит дотошность и только в меньшей мере – нелепость, – записал Битон в своем дневнике. – Наверное, он слишком беден, чтобы быть чопорно аккуратным. Его носовой платок – грязно-серый комок, воротник слишком велик. Создается эффект невероятной обыденности. Он похож на любого человека на улице». Его руки, отметил он, «руки, которые задушили столько женщин», были «большими, бугристыми, суставчатыми».
– Итак, мистер Кристи, – сказал Дерек Кертис-Беннетт. – Кажется, вчера вечером мы добрались до конца истории о миссис Кристи, верно?
Он начал расспрашивать его о Кэтлин Малони, но ответы Кристи были настолько невнятными, что Кертис-Беннетт остановил его и попросил говорить в микрофон, который за ночь установили в свидетельской ложе. Устройство было подключено к громкоговорителям, один из которых находился рядом со стенографисткой, сидящей под свидетельской ложей, а другой – рядом с судебным секретарем под местами судей. Кристи поправил микрофон, продолжая говорить.
– Думаю, я хотел избавиться от нее, выгнать из дома, – проговорил он, теперь уже более разборчиво, – потому что она была уже невыносимой. Она встала и, насколько я помню, схватила металлическую сковороду. Думаю, она хотела ударить меня ею.
Он вернулся к своему первоначальному рассказу о смерти Кэй Малони, а не к тому, который изложил в своих записях для Гарри.
– Вы все время говорите, что «думаете», – заметил Кертис-Беннетт. – Это то, что вы помните сейчас, или то, что вы помнили тогда?
– Все как в тумане, понимаете? – сказал Кристи.
Он вспомнил, что Малони села на стул у двери в кухню.
– Пока она сидела на стуле, я, кажется, задушил ее.
– Чем? – спросил адвокат.
– Думаю, куском шнура, – ответил Кристи.
– Вы взяли кусок шнура из этого кресла? – спросил Кертис Беннетт, указывая на шезлонг, который пристав принес в зал, чтобы показать присяжным.
– Думаю, да, – ответил Кристи.
Большинство доказательств, представленных суду, описывали преступления Кристи с разных сторон: в устных показаниях, рукописных документах, фотографиях, планах, диаграммах. Но этот шезлонг был жестоким, необработанным реликтом убийств, сырым фрагментом дома десять на Риллингтон-плейс. Он создавал в зале суда некоторый временной разрыв, как будто у всех на виду оказался цельный кусок прошлого. У кресла не было крышки; его каркас был скреплен несколькими отрезками веревки, образуя грубое переплетенное сиденье.
«Этот “странный шезлонг”, – писала Фрин, – вместо ткани был обтянут веревками, повязанными поперек самым беспорядочным образом, с узелками то тут то там. Концы бечевки лохмотьями свисали вниз». Для Сесила Битона «жуткий старый шезлонг» стал олицетворением «убожества этих бедных жизней», их «невероятной и ужасающей низости». Кристи, очевидно, затянул одну из этих веревок на шее Кэй Малони.
Кристи не упомянул в суде, но утверждал в своих записях для Гарри, что часто держал в кармане веревку для удушения, когда к нему заглядывали женщины. Это, в конце концов, подразумевало бы преднамеренность преступлений.
Судья вмешался:
– Не хотите ли вы рассказать присяжным, почему вы ее задушили?
– Не думаю, что понимаю причину.
– Был ли у вас какой-нибудь мотив против кого-нибудь из этих женщин, – спросил Кертис-Беннетт, – или против вашей жены?
– Нет, – сказал Кристи, – не было никаких причин. Не было смысла.
Кристи продолжил в том же духе, скупо и бессвязно описывая убийства Риты Нельсон и Гекторины Макленнан. «Я никому не причинял вреда», – утверждал он в один момент. «Должно быть, это сделал я», – в другой. Иногда, словно пытаясь вызвать воспоминания, он на несколько мгновений замирал, поглаживая рукой лоб.
Сесила Битона раздражал Кристи. «Глаза у него яркие, скрытные и болезненные, – писал он, – лоб втянут и полностью изборожден, каждая борозда больше напоминает складку, чем выражает неодобрение, рот тонкий и жестокий, а язык, как у гадюки, постоянно высовывается во время произнесения его тщательно выверенных предложений». По словам Битона, Кристи говорил готовыми фразами «банковского клерка», например: «До этого я ничего не помню». Язык, которым он пользовался, казалось, не имел никакого отношения к тем насильственным действиям, о которых он рассказывал. По словам Битона, длинные паузы между ответами на вопросы были «ужасающе драматичными».
Кристи путано рассказал о своих скитаниях по Лондону, пока полиция искала его. Проведя четыре ночи в общежитии Роутон-хаус, он вышел на улицы, изредка заходя в кинотеатры или ночные кафе. Несколько случайных встреч с ним в последнюю неделю марта – на востоке Лондона, в районах Баттерси, Кингс-Кросс, Паддингтон и Ноттинг-Хилл, – о которых сообщали очевидцы, оказались точными. В какой-то момент, по словам Кристи, он услышал, как люди в кафе обсуждают это дело, и увидел газету с заголовком «Нанесет ли убийца новый удар?»
Кертис-Беннетт спросил подопечного, пытался ли тот скрыться от полиции. Кристи ответил, что совсем наоборот – возвращаясь в западную часть Лондона, он поблагодарил полицейского, который остановил движение, чтобы он мог перейти дорогу.
Под перекрестным допросом генерального прокурора Кристи рассказал, что в декабре он уволился с работы, потому что его мучили сильные головные боли.
– Я два с половиной года подумывал уехать, с тех пор как эти черные приехали и поселились в доме.
А почему он спрятал тело Этель под полом?
– Я не хотел разлучаться с ней. Вот почему я положил ее туда. Так она все еще оставалась в доме.
Хилд подробно расспросил Кристи о его попытках скрыть убийство Этель и зачитал рождественскую открытку, в которой Кристи утверждал, что Этель не могла писать из-за ревматизма в пальцах.
– Это, разумеется, была полная выдумка, – сказал Хилд.
– Не совсем, – сказал Кристи, – потому что она страдала от ревматизма довольно долгое время.
Судья наклонился.
– В тот момент у нее не было ревматизма, – сурово заметил судья Финнемор, – потому что она была мертва.
Хилд спросил:
– Если бы четырнадцатого декабря, когда вы убили свою жену в спальне, там был полицейский, вы бы не стали этого делать?
– Не думаю, что стал бы, – ответил Кристи. – Это очевидно.
Когда Кертис-Беннетт поднялся, чтобы спросить у Кристи, считает ли он, что убивать жену было неправильно, тот ответил:
– Я так не думаю.
Хилд снова поднялся, чтобы задать последний вопрос о Берил Эванс.
– Мистер Кристи, – сказал он, – вы дважды давали показания под присягой насчет миссис Эванс. В одном случае вы поклялись, что не убивали ее, а в другом – что убили. Это так?
– Это не может быть так, – сказал Кристи.
– Как, по-вашему, присяжные поверят вам? – спросил Хилд.
Кристи не ответил.
Гарри заметил, что генеральный прокурор был полон решимости подорвать утверждение Кристи об убийстве Берил, поскольку это ставило под сомнение обвинительный приговор ее мужу за убийство Джеральдины.
Кристи покинул свидетельскую ложу, где провел в тот день чуть более полутора часов.
Установленный микрофон изменил впечатление Фрин о Кристи. Теперь, когда его могли слышать все, он перестал быть «маленьким расплывчатым безумцем», а стал «практичным деловым человеком» и «мужчиной в центре внимания». Он внезапно переходил от одного образа к другому, от неуверенного просителя к надутой примадонне. Казалось, ему доставляет удовольствие жонглировать приемами и приковывать к себе внимание суда. «Это был очень злой и очень хитрый человек, – сказала Фрин, – если, конечно, его можно назвать человеком, а не чудовищем. Микрофон позволил всему залу суда услышать его, но также, как ни странно, позволил всем в зале увидеть этого человека таким, каков он был на самом деле».
Кертис-Беннетт вызвал в зал последнего свидетеля. Доктор Хобсон заявил – утверждения Кристи о том, что он не помнит своих преступлений, были искренними. Во время каждого убийства Кристи вычеркивал из памяти осознание того, что поступает неправильно. Хобсон признал, что временами Кристи лгал впоследствии, но в других случаях бессознательно подавлял неприятные факты.
– Я полагаю, что эти трюки с памятью или избегание перехода к тревожным темам необходимы для сохранения его самоуважения, – объяснил Хобсон, – для сохранения выдуманного ореола, который он сам о себе создал, а не для того, чтобы избежать самообвинения.
Если его воспоминания об убийстве Этель были неточными, то это потому, что «Кристи любил свою жену так, как только можно любить кого-либо». Ему было невыносимо осознавать, что он убил ее.
Хобсон предположил, что Кристи страдал от тяжелой истерии, которая была следствием отравления ипритом во время Первой мировой войны. Его тяга к мертвым телам, по мнению Хобсона, уходила корнями в детство, когда он был заворожен зрелищем своего умершего деда. Позже, работая полицейским и патрулируя разбомбленные улицы Лондона, он был очарован телами, которые находил в разрушенных зданиях. Хобсон сказал: после убийств, «я думаю, он испытывал некоторое чувство удовлетворения, продолжая жить на Риллингтон-плейс, когда рядом с ним находились трупы».
Доктор считал, что гнев Кристи по отношению к женщинам был вызван его первым сексуальным контактом. В возрасте шестнадцати или семнадцати лет он вступил в связь с девушкой в Галифаксе, но обнаружил, что не может «удовлетворить» ее. На следующий день его друг занялся с этой девушкой сексом, и она рассказала ему о своей неудачной интрижке с Реджем. Некоторое время, по словам Хобсона, Кристи называли «прозвищем, которое подразумевало, что он не совсем мужчина».
– Вам не обязательно называть это слово, – посоветовал Кертис-Беннетт.
В ходе перекрестного допроса генеральный прокурор спросил доктора Хобсона, одобряет ли он характеристики Кертиса-Беннетта, в которых Кристи назван «маньяком», «буйным сумасшедшим», «бешеным, как мартовский заяц» и «безнадежно и абсолютно безумным».
– Ни одна из этих характеристик не была сделана по вашему совету? – спросил Хилд.
– Нет, – ответил Хобсон.
– И вы согласны, что эти характеристики были абсолютно ненаучными? Рассчитанными на то, чтобы ввести кого-либо в заблуждение?
Хобсон заколебался.
Кертис-Беннетт вскочил:
– Я имею право вести это дело, – сказал он, – без указаний, как его вести, даже если их дает генеральный прокурор.
Хилд перефразировал свой вопрос:
– Вы согласны, что было бы совершенно неуместно назвать его безнадежно и абсолютно безумным?
– Это было бы неуместно, – сказал Хобсон.
Хилду удалось заставить свидетеля Кертиса-Беннетта противоречить ему.
Этот ход разрушил позицию защиты.
Когда суд прервался на обед, охранник тронул Кристи за плечо, чтобы направить его к лестнице.
– Убери от меня свои чертовы руки, – зашипел Кристи, в ярости повернувшись к нему.
В камере он был молчалив и угрюм.
Когда суд снова собрался в два часа дня, Хилд вызвал двух психиатров, чтобы опровергнуть медицинские показания, представленные защитой.
Доктор Джон Мэтисон, главный врач тюрьмы Брикстон, медленно подошел к свидетельской ложе – во время Первой мировой войны он потерял левую ногу, а также ослеп на правый глаз.
Отвечая на вопросы Хилда, Мэтисон описал Кристи как физически слабого и сексуально незрелого человека, который при столкновении с трудностями склонен их преувеличивать и ведет себя истерично. По его словам, в момент убийства Кристи осознавал, что действует незаконно.
– Я думаю, что он вменяем, – твердо произнес Мэтисон.
Кристи пристально смотрел на тюремного врача, пока тот говорил.
Адвокат Кристи подверг Мэтисона перекрестному допросу, пытаясь заставить его согласиться с тем, что побуждение обвиняемого заниматься сексом с мертвыми женщинами само по себе свидетельствует о безумии. Мэтисон сказал лишь, что это крайне ненормально.
Далее Кертис-Беннетт попытался показать, что психиатры, дававшие показания в пользу защиты и обвинения, были почти единодушны. Он заявил Мэтисону, что доктор Хобсон считает «возможным и даже вероятным», что Кристи не знал, что поступает неправильно, тогда как сам Мэтисон считает это «возможным, но не вероятным».
– Да, – согласился Мэтисон.
– И это единственное разногласие между нами?
– Да. Если так рассуждать, то да.
Кристи провел языком по губам, наблюдая за тем, как Мэтисон покидает ложу и возвращается на свое место за столом адвокатов.
Доктор Десмонд Керран, последний свидетель со стороны обвинения, зачитал подготовленное заявление. По его словам, в тюрьме Кристи был «заметно эгоцентричен и тщеславен». Он держал в камере свою фотографию, весело хвастался открытым на него делом и в разговоре признавался, что «замочил некоторых из них». Его интеллект оказался выше среднего. Он был вежлив и хорошо себя вел. «Он никогда не говорил и не делал ничего такого, что позволило бы предположить, что он не в своем уме».
– Я считаю Кристи скорее ненормальным человеком, чем жертвой болезни, – сказал Керран. – Его потеря памяти слишком непостоянна, чтобы быть подлинной. Он похож на других преступников и убийц: у него поразительная способность отбрасывать неприятное из головы.
Керран предположил, что у Кристи был мотив для убийства: он «хотел лишить жертв сознания для совокупления с ними – возможно, он не хотел, чтобы они знали, что он импотент». Он убил Этель, чтобы освободить путь к удовлетворению этого желания.
Кристи передал записку своей команде защиты на местах под скамьей подсудимых. В ней говорилось: «У меня закончились сигареты. Не могли бы вы мне их принести?»
После показаний Керрана судья объявил перерыв в судебном заседании. Суд соберется на следующий день, чтобы выслушать заключительные речи обвинения и защиты, а затем судья подведет итоги.
Когда Кристи вели в камеру, он извинился перед охранником, на которого сорвался во время обеденного перерыва.
– Я очень сожалею, сэр, – сказал он. – У меня просто была вспышка гнева.
Дункан Уэбб из «Пипл» испытал лишь отвращение к показаниям Кристи: «Как выступление перед аудиторией оно было жалким, – написал он. – Это было мучительно. Это было тошнотворно. Во всех своих ответах на месте свидетеля Кристи постоянно переигрывал. Он хотел, чтобы мы приняли все, что было ему выгодно, и отвергли то, что его дискредитировало. Он с легкостью вспоминал факты, которые должны были указывать на безумие, и с готовностью не припоминал факты, которые явно указывали на его вину». Кристи, по словам Уэбба, устроил «тошнотворную демонстрацию хитрости и коварной глупости».
Однако Сесил Битон вышел из здания суда убежденным в том, что, хотя Кристи и проявил «дьявольскую ловкость», скрывая убийства, он, несомненно, был сумасшедшим. Гарри тоже вышел из зала, по-прежнему убежденный в том, что Кристи безумен.
Драматург Теренс Реттиген был настолько взволнован услышанным и увиденным, что решил не приходить на завтрашнее оглашение приговора. Вместо этого он будет смотреть крикет на стадионе «Лордс», где Англия должна была играть с Австралией. Джоан Элтон – секретарша, которая выстояла очередь в первый день суда над Кристи, – тоже планировала посмотреть отборочный матч. В тот вечер она установила свой походный табурет возле крикетной площадки в районе Сент-Джонс-Вуд.
В четверг, 25 июня, у Кертиса-Беннетта состоялась заключительная речь, где он рассказал о «чудовищном напряжении», связанном с ведением этого дела. По его словам, оно было «долгим и изнурительным» и он надеялся, что присяжные простят его за то, что он иногда использовал «язык преувеличений». Но, по его словам, Кристи являл собой картину полного безумия.
– Давайте рассмотрим ее предельно хладнокровно, – предложил он. – Ничего не получится, если мы будем горячиться.
Он прошелся по доказательствам, отмечая все случаи безрассудства своего подопечного: Кристи сдал свою квартиру ирландской паре, пока в ее стенах и полу гнили тела; он назвал свое правильное имя и адрес в общежитии после того, как покинул место преступления; он убил единственного человека, которого любил. Адвокат призвал присяжных представить себе чувства Кристи после смерти Этель:
– Это человек, чья жена погибла от его руки, у него нет друзей и он живет в доме, где есть цветные, чуждые ему существа.
Кертис-Беннетт выглядел отчаянно и откровенно проявлял расизм в этой попытке изобразить Кристи горюющим вдовцом, который сошел с ума от того, что ему приходилось делить свой дом с чернокожими.
Кертис-Беннетт спросил у присяжных, кто в здравом уме станет душить женщин, чтобы заниматься сексом с их мертвыми телами и срезать их лобковые волосы? Он стукнул по столу:
– Этот человек сумасшедший, разве не так?
Он призвал присяжных самостоятельно оценить действия Кристи:
– Вы видели его. Вам не показалось, у него были все признаки сумасшествия, которые только может заметить обыватель: проходило очень много времени, прежде чем он отвечал на вопросы, все эти паузы, этот смертельно тихий, почти беззвучный голос.
Кристи, по его словам, должен вызывать скорее жалость, чем ужас. Его следует изолировать до конца жизни.
Затем Хилд поднялся, чтобы произнести заключительную речь от имени обвинения. В этот момент, по словам Дункана Уэбба из «Пипл», «маска безумия» Кристи слетела: «он наклонился вперед на своей скамье подсудимых, в его глазах внезапно отразилось понимание происходящего».
Генеральный прокурор выразил сожаление по отношению к присяжным в связи с испытаниями, выпавшими на их долю за последние четыре дня.
– Должно быть, вы действительно чувствуете себя путешественниками, попавшими в незнакомую страну, – сказал он, – и наверняка задаетесь вопросом, не было ли все это сном.
Он заверил их, что для вынесения приговора Кристи не нужно устанавливать мотив убийства Этель – необходимо лишь верить, что подсудимый осознавал, что поступает неправильно. Сексуальное извращение, по словам прокурора, само по себе не является доказательством безумия.
Хилд велел присяжным не принимать во внимание дело Эванса, за исключением того, что убийство Берил имело отношение к вопросу о безумии. По его словам, как члену правительства ему было особенно важно проследить за тем, чтобы «в суде не говорилось ничего предосудительного, что могло бы бросить необоснованный вызов отправлению правосудия». Кроме того, он напомнил присяжным про вопрос об убийстве Джеральдины:
– Не было выдвинуто ни одного предположения, нет ни малейших оснований для такого предположения, и никто не должен думать, что есть хоть какие-то сомнения в том, что Кристи убил этого ребенка.
После обеда судья Финнемор подвел итоги и более двух часов беспристрастно излагал обстоятельства дела. Пока он говорил, температура воздуха поднялась до двадцати четырех градусов; у некоторых в зале суда опустились веки и заболели головы. Дерек Кертис-Беннетт, отпраздновавший свою заключительную речь за обедом, храпел.
Однако Кристи был внимателен. Он подпер подбородок руками, пристально глядя на судью. В какой-то момент он передал записку своей команде защиты. «Надеюсь, вы купили для меня немного сигарет, – гласила записка, – поскольку у меня кончились все запасы». Он передал еще одну записку: «Я не боюсь».
Заканчивая заседание в четыре часа, судья Финнемор сказал присяжным, что им нужно решить, было ли не просто возможно, а наиболее вероятно, что Кристи в момент убийства жены знал, что поступает неправильно. Это была юридическая проверка на невменяемость. Что же касается дела Эванса, то судья сказал:
– Я прошу вас полностью выбросить это дело из головы.
Присяжные удалились на совещание, а остальная публика покинула зал. Опытные репортеры догадывались, что до вынесения вердикта может пройти половина ночи.
В камерах под залом суда Кристи был весел и разговорчив. Он спрашивал у охранников новости о том, как прошел крикетный матч на стадионе «Лордс». Австралия победила со счетом 150:2, и Линдсей Хэссетт хорошо играл за команду гостей.
– Хэссетт собирается набрать сто очков, – сказал Кристи. – Хотел бы я быть на стадионе «Лордс» и наблюдать за этим.
Менее чем через полтора часа после этого прозвучал сигнал, что жюри определилось с вердиктом. Кристи отвели на скамью подсудимых, а зрители поспешили вернуться на свои места. Присяжные вошли в зал и сели с отрешенными лицами. Кристи с опаской улыбнулся Кертису-Беннетту. Судья Финнемор попросил присяжных вынести свой вердикт.
Старший присяжный поднялся.
– Виновен в убийстве, – хриплым голосом произнес он.
Улыбка Кристи исчезла. Криминальный корреспондент «Миррор» заметил, что костяшки пальцев подсудимого побелели, когда он ухватился за край скамьи подсудимых.
Финнемор подождал, пока его секретарь наденет на его парик квадрат черной ткани, а затем сообщил Реджу Кристи, что его отвезут на место казни, где повесят за шею до наступления смерти. Кристи отвернулся.
– Да помилует Господь вашу душу, – сказал Финнемор.
– Аминь, – добавил судебный священник.
Кристи быстро повернулся. Он поднял руки к лицу, когда его вели к лестнице.
Большинство журналистов бросились к телефонам или помчались в свои офисы, чтобы сообщить о результатах суда, но у Гарри было время до вечера субботы, чтобы отправить свою рукопись. Его раздражало, что и судья, и генеральный прокурор сумели закрыть вопросы по делу Эванса, и он был разочарован приговором. Теперь, когда Кристи был приговорен к смерти, времени на выяснение истины почти не оставалось.
Кристи взял с собой немного одежды и вещей, а затем в фургоне отправился в Пентонвиль – это была тюрьма на севере Лондона, где приводились в исполнение смертные приговоры. Когда его увозили из Олд-Бейли, он был обеспокоен тем, что толпа освистывала его и выкрикивала оскорбления.
– Какие отвратительные люди, – заметил он охраннику.
Фрин пришла к выводу, что оба барристера отлично справились со своей работой, а подведение итогов судьей было восхитительно справедливым. Присяжные, как писала она, решили, что Кристи – «ужасный маленький человек, который не только был похотливым и грязным убийцей, но и совершил преступления преднамеренно, и ему, что бы он ни говорил, нельзя было верить».
Ее друг Боб Шервуд также был впечатлен тем, как прошел суд.
«Все было великолепно спокойно и по-деловому», – написал он в газете «Ивнинг стэндард». Юристы обеих сторон «оказались более заинтересованными в представлении доказательств, чем в создании красивых заголовков о себе». По его словам, они не повышали голоса и не теряли самообладания. «Я не мог не представить себе, как бы выглядел подобный шумный и отвратительный судебный процесс в Нью-Йорке, Чикаго или Лос-Анджелесе. Юристы так и плясали бы в зале, часто взлетая до высот судебной экстравагантности». По его словам, будучи американцем, он «восхищен достоинством и величием, ясностью и справедливостью британского правосудия».
Автор детективных романов Энтони Беркли Кокс после заседания зашел в кафе неподалеку от здания суда. Когда официантка пододвинула к нему чашку с чаем, он посмотрел в сторону – там «у моего локтя стоял Кристи и сам брал себе чашку чая. Я оглядел комнату. Кристи тоже сидел за тем столиком, вон там. И за тем, рядом, тоже. А вот и Кристи, который только что вышел из дверей кафе. Я пересчитал их. Все эти пять копий Кристи выглядели такими же кроткими, такими же озабоченными и такими же незначительными, как и сам Кристи». Он не мог избавиться от ощущения обыденности Кристи, его вездесущности. Если Боб Шервуд считал сдержанность суда признаком цивилизованности, то Кокс видел, что та же британская сдержанность в таком человеке, как Кристи, может быть прикрытием для разврата. В судебном процессе, как и в поведении Кристи, ужасающая жестокость и насилие были приглушены, преуменьшены, сдержаны формальным порядком.
Кристи был гротескной карикатурой на старомодного англичанина. Как и многие представители его класса и поколения, он, казалось, придерживался жесткого морального кодекса: был эмоционально сдержан, вежлив, не одобрял иммигрантов, проституток, пабы и крепкий алкоголь, был предан своим домашним животным и работе в саду, почтительно относился к своим социальным ставленникам, восхищался полицией и армией. Поскольку он казался во многих отношениях таким обычным, некоторые комментаторы старались подчеркнуть его отличия от других. Врач, присутствовавший на суде в Олд-Бейли от имени газеты «Дейли геральд», назвал его «некрофилом, садомазохистом, волосатым фетишистом и психопатом». Психопат (термин введен в оборот психиатром Херви Клекли в 1941 году) – это человек, который выглядит нормальным, но не способен испытывать любовь, угрызения совести или стыд. Навесить на Кристи такой ярлык – означало определить его как внутренне чуждого и отдалить его от общества, которое помогло такому человеку сформироваться, точно так же как назвать его «монстром» или «существом», отбросив его в сторону как исключение.
Но анонимный врач, написавший в «Геральд», похоже, признал, что Кристи действовал в соответствии с привычными для других фантазиями. В своей статье он заверил читателей, что это нормально, когда мужчина говорит женщине: «Я хочу затискать тебя до смерти». По его словам, это неправильно, только если он действительно душит ее до смерти.
Розалинд Уилкинсон, молодая социальная исследовательница, проводившая исследование среди лондонских проституток, столкнулась с подобными высказываниями, когда однажды вечером она одна зашла в паб и незнакомец предложил ей выпить2. «Не прошло и пяти минут, как я согласилась, – рассказывала она, – а он уже говорил, что хочет вывести меня на улицу и “зацеловать до смерти”». Ее не сразу обеспокоили его слова. «Я помню, что приняла как должное, что мужчина должен говорить такие вещи в подобной ситуации, – написала она. – Для меня в то время в этом не было ничего странного».
Хоть она и отклонила его приглашение, они разговорились. Она выяснила, что он был в разводе, служил моряком торгового флота и собирался сесть на поезд, чтобы присоединиться к экипажу своего корабля. Он с гордостью показал ей фотографии и выписки из бумажника. Ее тронула «почти радостная благодарность», с которой он ответил ей, женщине, готовой посмеяться и поговорить с ним хотя бы пятнадцать минут в захудалом пабе. Лишь позже она почувствовала, что ее смутили слова, которые он произнес при встрече. Возможно, его желание зацеловать ее «до смерти» проистекало из отчаяния. Однако язык вожделения и сами желания, которые мужчина мог высказать женщине как нечто само собой разумеющееся, казалось, были приправлены насилием.
В тюрьме Пентонвиль Кристи провели в камеру, где он должен был пребывать: это была небольшая комната, выкрашенная в зеленый и кремовый цвета, обставленная кроватью, тремя стульями, столом и полкой с книгами и играми3. Шесть охранников должны были следить за ним круглосуточно, по двое на каждую восьмичасовую смену. Кристи сказал одному из охранников, что его потрясло предположение о том, что он убил девочку. По его словам, он убивал лишь «по одной причине», подразумевая, что его мотивом была похоть. Согласно показаниям охранника, принимая ванну в тюрьме, Кристи взял в руки свой пенис и похвастался:
– Теперь вы понимаете, почему женщины приходили в дом на Риллингтон-плейс.