В понедельник, 22 июня 1953 года, когда состоялся первый день суда над Кристи, Джоанна отвезла Фрин в Олд-Бейли на своем «Даймлере», преодолев расстояние в семь километров из района Сент-Джонс-Вуд¹. Здание суда, построенное в 1907 году в стиле необарокко, находилось к востоку от Флит-стрит, рядом с собором Святого Павла. Дорога перед зданием была занята полицейскими фургонами, фотографами, репортерами и уличными продавцами новостей. Чтобы занять места для публики в первом зале, отремонтированном как раз к началу этого процесса, выстроилась длинная очередь². Джоан Элтон, сорокачетырехлетняя секретарша ветеринарной клиники из Станмора в графстве Мидлсекс, ждала с 23:00 предыдущего дня. Продержаться до начала процесса ей помогали коврик, походный табурет, две фляги чая и пакет бутербродов.

К ужасу Фрин, поначалу их с Джоанной не пустили в суд³. Чиновник сказал им, что Фрин предоставили доступ только на один день – послезавтра, в среду. Джоанна объяснила, что произошла путаница: Фрин подала заявку через друга остеопата на фамилию мужа, а через сэра Нормана Биркетта – на свою писательскую фамилию: «миссис Харвуд» получила место только на один день, а Биркетт организовал для «мисс Теннисон Джесси» присутствие в течение всего процесса. Чиновники были раздосадованы тем, что места для Фрин были зарезервированы под двумя именами, однако согласились пустить ее и Джоанну. Полицейский в вестибюле, увидев «Алиби Альфа» на лодыжке Фрин, предложил проводить их к лифту. Фрин вздохнула с облегчением: ей не терпелось преодолеть белую гладь мраморной лестницы.

Фрин и Джоанна заняли свои места на скамьях для горожан в первом зале, зарезервированные примерно для сорока особых гостей.

– Фрин! – донеслось со стороны тонкого силуэта, который возвышался над ней против света.

– Кто вы? – спросила она, не в силах разобрать черты говорящего.

– Боб, – ответил он.

На край скамьи Фрин сел Роберт Шервуд – ее старый друг, усатый американец под два метра ростом. Он получил «Оскар» за сценарий к фильму «Лучшие годы нашей жизни» и Пулитцеровскую премию за биографию Франклина Д. Рузвельта – он писал речи для президента во время войны.

На этих же скамьях сидели Теренс Реттиген, знаменитый британский драматург, и Маргарет Лейтон, снявшаяся как в фильме Реттигена «Привлекательный мальчик», так и в фильме Хичкока «Под знаком Козерога»⁴. Дерек Кертис-Беннетт, барристер Кристи, организовал места для двух начальников Гарри Проктера из «Пикториал» – Реджа Пэйна (помощника редактора) и Фреда Редмана (редактора новостей). Места получили также два автора криминальных романов: Кристианна Брэнд, чья последняя детективная история разворачивалась в смертоносном прошлогоднем смоге Лондона, и Энтони Беркли Кокс, чей роман «Злой умысел» (Malice Aforethought), написанный под псевдонимом Фрэнсис Айлз, прославился тем, что личность убийцы раскрывалась там в самом начале.

Мужчина, сидевший рядом с Коксом, шепнул ему, что был на всех судебных процессах по убийствам в Олд-Бейли, начиная с дела доктора Криппена, повешенного в 1910 году за убийство своей жены, и считает, что грядущий процесс вряд ли будет самым интересным⁵.

– Тут ничего впечатляющего, понимаете? – сказал он. – Дело не в том, чтобы выяснить, правда ли он это сделал или нет, ведь он признался. Суд просто будет проверять его на вменяемость.

Однако Коксу не терпелось лично увидеть и услышать Кристи – этот сюжет, как и в романе «Злой умысел», был своего рода перевернутой с ног на голову историей убийства, где убийца был известен, но его мотив и способ оставались загадкой. Никто также не мог с уверенностью сказать, убивал ли Кристи Джеральдину Эванс, – за это преступление уже повесили другого человека.

Для Гарри главный интерес этого судебного процесса заключался в том, какой свет он сможет пролить на дело Эванса. Гарри нужно было сравнить показания в суде с теми заметками, которые Кристи тайно писал для него. Он надеялся, что Кристи все же признается в том, что убил и девочку, и Берил, или, по крайней мере, расскажет больше о том, что произошло в ноябре 1949 года. Гарри также надеялся, что заявление защиты о невменяемости подсудимого окажется успешным. В предыдущий четверг присяжные в Олд-Бейли вынесли вердикт «виновен, но невменяем» самозваному душителю Джону Хаскейну, после того как главный врач тюрьмы Брикстон, доктор Мэтисон, дал показания, что у подсудимого мог быть эпилептический припадок, когда он убил Грейс Баррингтон⁶. Мистер Джастис Финнемор, который должен был председательствовать на суде и над Кристи, распорядился поместить Хаскейна в больницу для душевнобольных Бродмур.

Гарри в синем костюме и красном галстуке-бабочкет – вместе с Норманом Рэем из газеты «Новости мира», Дунканом Уэббом из «Пипл» и еще почти сорока криминальными репортерами – втиснулся на места для прессы рядом со скамьей подсудимых. На уровне глаз зал представлял собой крепкую конструкцию из темного дерева: дубовая отделка, дубовые ложи и трибуны, дубовые скамьи, примыкающие к дубовым столам. В глубине зала Кертис-Беннетт и другие адвокаты уже раскладывали свои записи за длинным столом, заваленным бумагами. По левую руку от Гарри располагались приподнятые ложи для присяжных и свидетелей, а справа, за скамьей подсудимых, – скамьи для горожан, на одной из которых сидела Фрин. Судейская скамья находилась прямо перед Гарри. В общей сложности в зале толпилось около двухсот человек.

Из высоких окон и стеклянного потолка в куполе на этот темный плотный лабиринт падал поток света, зал напоминал искусную деревянную шкатулку с приоткрытой крышкой. «Белые изгибы поднимались вверх, чтобы встретиться с белой стеклянной крышей»⁷, – писала Фрин в своем романе «Прижмись и подгляди»; свет «лился на каждого, словно вода». Джоан Элтон и еще тридцать пять человек, отстоявших в очереди, разместились на галерее рядом с крышей, наблюдая за происходящим внизу.

В 11:00 один из швейцаров трижды стукнул деревянным молоточком, все встали, и через боковую дверь в зал вошли шерифы Лондона, а за ними – судья Финнемор в белом парике из конского волоса и мантии с горностаевой оторочкой⁸. Он сел за судейскую скамью на кожаный стул, стоящий напротив скамьи подсудимых, и положил на кафедру перед собой пару перчаток и кусок черной ткани. Дональд Финнемор был трезвенником, баптистским проповедником и учителем в воскресной школе, ему было шестьдесят четыре года. Его отличительными чертами были подведенные глаза, поджатые губы и торжественная манера поведения.

– Вызывается Джон Реджинальд Халлидей Кристи, – проговорил судебный секретарь.

Кристи провели прямо на скамью подсудимых с лестницы, расположенной внизу. Он стоял в окружении сотрудников тюрьмы Брикстон, пока секретарь судьи опрашивал его, признает ли он себя виновным в убийстве своей жены.

– Я не виновен, – прошептал Кристи.

Судья попросил его повторить заявление.

– Я не виновен, – повторил он, слегка повысив голос.

На Кристи был синий костюм в полоску, который купил ему Гарри. Под пиджаком виднелась бледно-голубая рубашка и синий галстук. В зале вокруг него набилось много шепчущихся и ропщущих людей, а он молча стоял в пределах своего восьмиугольного ограждения шириной 4,8 метра и глубиной 4,3 метра на возвышении. Он продолжал бесстрастно стоять, пока девять мужчин и три женщины заполняли скамью присяжных и давали клятву.

Со скамеек для горожан, в паре метров от скамьи подсудимых, Энтони Беркли Кокс поначалу увидел только лысый затылок Кристи «и пару ушей, одно чуть выше другого; а когда он медленно повернул голову (все его движения были медленными), мелькнул остроконечный нос и лоб, изборожденный морщинами». С мест для прессы Дункан Уэбб видел «холодные непоколебимые глаза» Кристи, настороженные, как у «застывшей змеи».

Ненадолго Кристи перевел свой рептилоидный взгляд на знаменитостей, занимавших скамью для горожан. Фрин не смогла разглядеть его, но Джоанна описала его ей после: у него была «высокая лысая голова, – писала Фрин, – подтянутая, грубая фигура, румяное лицо, глаза за очками злые, взгляд пристальный, язык изредка высовывался между тонкими сухими губами, которые беспрестанно покусывали друг друга». Осматривая сидящих в зале, Кристи встретился взглядом с Теренсом Реттигеном. Драматург почувствовал, как по коже бежит холодок.

Кристи сел, когда королевский адвокат, сэр Лайонел Хилд, поднялся, чтобы открыть дело для обвинения. Хилд, член парламента от консерваторов, которого в 1951 году назначили генеральным прокурором в правительстве Черчилля, изложил доказательства обвинения: ложь, которую Кристи рассказывал соседям и семье Этель после ее смерти в декабре; подмена даты на письме сестре; продажа обручального кольца ювелиру в районе Шепердс-Буш; подделка подписи для получения доступа к ее банковскому счету; признание при аресте. Хилд зачитал часть показаний Кристи, где он признавался в убийстве жены.

Впечатление авторитетного человека Хилду помогали производить густые дугообразные брови, четкие интонации и школьная привычка смотреть поверх очков. Он провел тридцать лет в суде и участвовал в обеих мировых войнах, дослужившись до звания коммодора авиации. Генеральный прокурор редко выступал в суде по делу об убийстве, но дело Кристи – из-за споров о виновности Тима Эванса – было политически значимым.

Хилд попросил показать присяжным планы и фотографии дома десять на Риллингтон-плейс, чтобы они могли представить себя в этих скудных комнатах. Затем они ознакомились с переплетенной книгой, куда полицейские вклеили фотографии тела Этель Кристи. На одной из них тело Этель лежало в углублении под половицами, а со стены гостиной безмятежно взирал портрет женщины – возможно, ее матери или свекрови.

Когда Кертис-Беннетт поднялся, чтобы изложить доводы защиты, он заявил о своем намерении показать, что убийства Кристи были импульсивными, хаотичными и небрежно скрытыми. «В нашем случае речь идет о невменяемости», – заявил он суду и объявил, что в свое время предпримет необычный шаг: вызовет самого обвиняемого на место свидетеля. При этих словах по залу пробежал взволнованный гул.

Кертис-Беннетт попросил показать присяжным фотографии других жертв, найденных в доме десять на Риллингтон-плейс, и судебный секретарь передал им уже третий альбом.

На этих снимках дом словно вскрыли, чтобы обнажить его гнилые внутренности. На первом снимке здание было показано снаружи, с задернутыми на окнах занавесками, а на следующем, как будто зритель продвигался к месту преступления, – окно гостиной. Затем присяжные оказывались на кухне Кристи, смотрели на прикрытую нишу между чугунной плитой и грязной раковиной, а потом, словно наблюдая за мрачным стриптизом, увидели сначала открытую нишу, дальше – сгорбленное тело Гекторины Макленнан в нише, а затем еще более близкий снимок ее восковой спины. Дальше ее тело уже исчезло, и на полу, усыпанном землей и пеплом, появлялась закутанная фигура Кэй Малони. Затем исчезло и это тело, чтобы отобразить на голых кирпичах задней стены силуэт Риты Нельсон. Последний снимок демонстрировал пустую полость ниши.

В отдельном альбоме хранились фотографии этих женщин в морге. Кэтлин Малони и Рита Нельсон были сняты сначала завернутыми в ткань, а затем уже без ткани. На шее у Гекторины Макленнан виднелся темный след от удушения.

Хилд вызвал более двадцати свидетелей, которые рассказали о событиях, связанных со смертью Этель, в том числе ее брата и сестру; соседей и торговцев, с которыми она взаимодействовала; полицейских, которые расследовали ее убийство; пару, которая сдавала квартиру Реджу Кристи в марте; людей, которые сталкивались с ним, пока он был в бегах.

Суд заслушал показания Чарльза Брауна, владевшего домом десять, и двух жильцов этого дома: Франклин Стюарт рассказал, как Редж Кристи в первые недели года разбрызгивал дезинфицирующее средство в коридоре, а Луиза, сестра Франклина, заявила, что видела, как Редж разливает средство Jeyes Fluid в коридоре и на улице снаружи. Во время убийств Луиза жила в одной комнате с Бересфордом Брауном и их ребенком. Теперь они уже были женаты, а ребенку исполнилось полгода⁹. Бересфорд, одетый в строгий костюм и галстук, пришел вместе с Луизой в Олд-Бейли.

Дерек Кертис-Беннетт, проводя перекрестный допрос вест-индийских жильцов дома, попытался предположить, что Кристи использовал дезинфицирующее средство не для того, чтобы скрыть запах гниющих тел, а чтобы избавиться от запахов соседей.

– Что касается верхних этажей, второго и третьего, занимали ли их, пока вы там жили, четверо цветных людей? – спросил он Франклина Стюарта. – Бывало ли грязно в коридоре время от времени? Не проливал ли кто-нибудь из цветных людей воду, которая потом там оставалась?

– Я не знаю, – ответил Стюарт.

Во время обеденного перерыва Кристи провели через люк у скамьи подсудимых в камеры, расположенные двумя этажами ниже. Все остальные пользовались отдельными выходами. Зал был организован таким образом, чтобы разделить участников суда. Судья Финнемор удалился с трибуны в свою комнату; присяжные – в комнату присяжных; барристеры – в свою столовую; зрители на галерее прошли по лестнице прямо на улицу, их места после обеда должны были занять те, кто ждал своей очереди на улице. Журналисты и гости суда выходили в огромный вестибюль и направлялись к лестнице по полу из итальянского мрамора. Над ними девушка на лестнице заканчивала реставрировать фреску, сильно пострадавшую от немецких бомб в 1941 году.

Иностранные репортеры – из Франции, США и Австралии – отправились на обед в кафетерий цокольного этажа или в рестораны неподалеку, а Гарри и другие британские журналисты – в пабы через дорогу¹⁰. День выдался очень теплым. Солнце сверкало на бледных облицовочных камнях Олд-Бейли и на позолоченной статуе богини Юстиции, которая возвышалась над центральным куполом, с мечом в одной руке и весами правосудия в другой.

Лоуренс Томпсон, который освещал процесс для «Ньюс кроникл», при выходе из здания размышлял о том, каким зловещим должен был казаться Кристи окружающий мир. «В обеденный перерыв по Олд-Бейли в солнечном свете прогуливалась дюжина таких, как Кристи, – писал он. – Он может быть одним из ваших соседей. Вы никогда не думали, что на самом деле о них знаете?»

* * *

Вернувшись в первый зал суда после обеда, Кертис-Беннетт попросил секретаря зачитать все показания, которые Кристи дал полиции при аресте, включая описание смерти Кэтлин Малони, Риты Нельсон и Гекторины Макленнан. Затем он попросил инспектора Гриффина, который расследовал убийства этих девушек, рассказать о криминальном прошлом Кристи. Гриффин рассказал, что в 1920–1930-е годы Редж Кристи был осужден за кражу почты, угон автомобиля, кражу денег и сигарет из кинотеатра, а также за физическое нападение на женщину. В этом «деле шиворот-навыворот», как охарактеризовал его Томпсон из «Ньюс кроникл», адвокат Кристи стремился очернить характер своего подопечного.

Пока суд заслушивал показания, Фрин и Боб Шервуд передавали туда-сюда записки по местам для горожан, чем раздражали своих соседей по скамье.

В финале этого судебного дня Кертис-Беннетт спросил Гриффина об убийствах Эвансов в 1949 году. Инспектор подтвердил, что Тим Эванс обвинил Кристи в убийстве Берил и Джеральдины и что Кристи был главным свидетелем обвинения на его процессе. Кертис-Беннетт отметил, что Кристи начал убивать еще раньше.

– Когда процесс над Эвансом проходил в этом самом зале суда, – сказал Кертис-Беннетт, – в саду дома десять на Риллингтон-плейс, вероятно, могли лежать два скелета, о которых никто ничего не знал?

– Да, – согласился Гриффин, – вполне вероятно.

Гарри был рад, что Кертис-Беннетт успел представить доказательства по делу Эванса прежде, чем суд закончил работу на сегодня.

* * *

Во вторник, еще одним солнечным утром, к Фрин и Джоанне на местах для горожан присоединилась Сьюзан, старшая дочь Дерека Кертиса-Беннетта. Некоторые родственники убитых женщин также присутствовали в суде: отец Риты Нельсон и ее сестра, а также братья Ины Макленнан. Гарри наблюдал с мест для прессы, как Кристи вошел к скамье подсудимых снизу, отвесил глубокий поклон Его чести Финнемору и занял свое место в кресле с зеленой обивкой.

Когда Дерек Кертис-Беннетт возобновил перекрестный допрос инспектора Гриффина, то попросил судебного секретаря зачитать два заявления, которые Кристи сделал в разговоре с Гриффином в тюрьме Брикстон: в одном описывались убийства Рут Фюрст и Мюриэл Иди, а в другом – смерть Берил Эванс. Кристи наклонился вперед, когда его слова были зачитаны суду.

От имени государственного обвинения генеральный прокурор задал Гриффину несколько вопросов по делу Эванса. Он заставил инспектора согласиться с тем, что Тим Эванс был судим и повешен за убийство Джеральдины, а не Берил. Хилд попросил его подтвердить, что девочка была задушена собственным галстуком Тима Эванса.

– Просто галстуком, – поправил его Гриффин.

Чей галстук оказался на шее девочки, в ходе следствия не было установлено.

Хилд спросил детектива, есть ли у него основания полагать, что за убийство Джеральдины Эванс был повешен не тот, кто ее убил.

– Нет, – твердо ответил Гриффин.

Кертис-Беннетт вскочил на ноги.

– Я категорически возражаю против этого, – сказал он. – Сэр Лайонел не имеет права спрашивать об этом. Это неуместный вопрос.

Судья Финнемор заявил, что не было высказано никаких предположений о том, что именно Кристи убил Джеральдину Эванс. Гарри показалось очевидным, что судья, как и генеральный прокурор, был полон решимости исключить возможность того, что этот зал стал свидетелем судебной ошибки в 1950 году. Правительство и судебные власти делали все возможное, чтобы поддержать вынесенный ими вердикт по делу Эванса.

Хилд вызвал еще несколько свидетелей обвинения, среди которых были патологоанатом доктор Кэмпс, директор лаборатории Скотленд-Ярда доктор Николлс и семейный врач Кристи, доктор Одесс, который рассказал, что Кристи обращался к нему тридцать два раза в первой половине 1952 года с жалобами на диарею, метеоризм, геморрой, головные боли, боли в пояснице, депрессию, бессонницу и потерю памяти. Одесс предъявил направление, в котором описывал Кристи как «очень порядочного, тихого человека, трудолюбивого и крайне добросовестного».

Затем Кертис-Беннетт произнес вступительную речь в защиту подсудимого. Его слова звучали так тихо, что Энтони Беркли Кокс едва мог их расслышать. «В английском суде, – заметил Кокс, – драма не лучший жанр. Она заставляет нас чувствовать себя неловко. Можно представить, как здешний продюсер предупреждает своих актеров: “Прежде всего, джентльмены, не допускайте никакой драмы. Сделайте это потише, пожалуйста. Как можно тише!”»

Однако заявления Кертиса-Беннетта о своем подопечном были драматичными. По его словам, Кристи был «бешеным, как мартовский заяц», когда убил Этель: чтобы доказать это, защита была готова предоставить доказательства его нападений на других женщин в «этом мрачном доме, полном тел». По его словам, Кристи совершил сексуальное насилие над несколькими своими жертвами и проявлял признаки девиации даже в отношении Этель, лобковые волосы которой он, похоже, отрезал и хранил.

– Какое необычное отклонение, должно быть, – сказал Кертис-Беннетт, – коллекция лобковых волос.

Четыре клока в жестяной банке были разложены, по его словам, «словно бабочки».

По словам Кертиса Беннетта, когда приступы безумия Кристи утихали, он иногда вел себя рационально, пытаясь скрыть свои преступления, но тем не менее из всего этого можно сделать только один вывод:

– Этот человек – буйный сумасшедший, – сказал он, жестом указывая на Кристи. – Этот человек безумен, безнадежно и абсолютно безумен.

Кертис-Беннетт был неоднозначен в вопросе о Джеральдине Эванс. Он не стал утверждать, что Кристи убил ее, поскольку Кристи признался только в убийстве Берил; и все же, по его словам, присяжные могут предположить, что он мог убить и девочку. Этот намек о его виновности был единственным, на что Гарри мог надеяться.

Кертис-Беннетт объявил, что со стороны защиты будет всего два свидетеля: сам заключенный и психиатр, который его осматривал. Он попросил присяжных потерпеть беседу с Кристи на свидетельском месте:

– Я понимаю, у него очень тихий голос, даже тише, чем у меня, и вы можете не расслышать, что он говорит.

Он добавил:

– У вас может сложиться впечатление, что, когда он дает показания, он говорит о ком-то в третьем лице, а вовсе не о себе.

Кристи вызвали для дачи показаний в 15:00. Он медленно прошел через зал суда от скамьи подсудимых, держа руку в левом кармане брюк, и посмотрел на короткую лестницу, прежде чем подняться к свидетельской ложе, где давал показания против Тима Эванса в 1950 году. Когда пристав показал ему карточку, он смотрел на нее почти полминуты. Он вытер лоб, вытер руки и высморкался. Затем взял в руки Библию и, почти неслышно, зачитал клятву.

Кертис-Беннетт поднялся со скамейки, собрал свои бумаги и осторожно спросил:

– Джон Реджинальд Халлидей Кристи?

– Да, – полушепотом ответил Кристи.

Зал почти затих, все сосредоточились, чтобы услышать этих двух мужчин. Присяжные наклонились вперед, хотя сидели прямо рядом со свидетельским местом, а некоторые из них прижимали ладони к ушам.

– Постарайтесь говорить громче, мистер Кристи, – сказал Кертис-Беннетт.

Он попросил Кристи подтвердить различные факты из его ранней жизни, на что тот пробормотал: «Да». Кристи согласился, что во время Первой мировой войны был отравлен газом и в течение трех с половиной лет мог только шептать. Врачи того времени считали это симптомом шока.

Он подтвердил, что в 1920 году женился на Этель.

– У вас не было детей? – спросил его адвокат.

– Нет.

– Вы хотели иметь детей?

– Да.

Кертис-Беннетт спросил, был ли он счастлив с Этель.

– Очень счастлив, – ответил Кристи. – Я усыпил ее, – пробормотал он, обхватив руками свидетельскую стойку, по его щекам текли слезы.

Кертис-Беннетт задавал ему вопросы об убийствах других женщин, чьи тела были найдены в доме десять на Риллингтон-плейс. Ответы Кристи были еще более обрывочными и запутанными, чем его показания в полиции, зачитанные суду. Он не проявил никаких эмоций по поводу смерти этих женщин.

Кертис-Беннетт спросил, почему Рут Фюрст вернулась к нему домой. Кристи замер. Он выглядел озадаченным. После долгой паузы он пробормотал:

– Я не знаю.

Он также не знал, что произошло, когда она вошла в дом.

– Я задушил ее. Должно быть, я ее задушил.

– Это был первый человек, которого вы задушили в своей жизни?

– Я не знаю, – ответил Кристи.

– Вы даже этого не знаете?

– Нет, не знаю, – сказал Кристи, покачав головой.

– Убивали ли вы кого-нибудь в период с 1944 по 1949 год? – спросил Кертис-Беннетт.

– Не помню, – прошептал Кристи, слегка пожимая плечами и разводя левую руку в жесте беспомощности. – Может быть.

– Вы можете рассказать нам, в чем дело?

– Временами мне что-то приходит в голову, – сказал он неопределенно, – и я не могу от этого избавиться.

– Как давно это продолжается?

– Уже много лет, – сказал Кристи. – После первой войны.

Отвечая на вопрос о смерти Берил Эванс, Кристи сказал, что, скорее всего, это он задушил ее, после того как отравил газом, а Тим Эванс избавился от тела, опасаясь, что его привлекут к ответственности за ее смерть.

– Вы убили ее дочь Джеральдину? – спросил Кертис-Беннетт.

– Нет, – ответил Кристи.

– Почему вы солгали насчет миссис Эванс?

– Наверное, потому, что я никогда не сталкивался с девочкой и не трогал ее, – сказал он. – Их сделали единым целым.

Он предположил, что отрицал убийство Берил из страха быть заподозренным в нападении и на ее дочь.

Когда его снова спросили об Этель, Кристи повторил, что пытался избавить ее от страданий, так как она пыталась покончить с собой, и впоследствии он скрывал ее смерть, потому что «не мог осознать, что ее больше нет».

Автор детективных романов Энтони Беркли Кокс писал, что, по мере того как длилась вторая половина судебного дня, зал суда «приобретал золотистый оттенок от электрических лампочек вдоль карнизов», и «впечатление театральной нереальности становилось все более и более сильным. Возможно, роли в этой драме были сыграны слишком сдержанно; возможно, освещение стало оказывать на людей гипнотическое воздействие; но, безусловно, чем дальше, тем больше становилось невозможно поверить, что этот взволнованный шептунишка… действительно мог убить семь женщин в неизменно гнусной манере и что эти преступления случились взаправду, а он столь неутешительно рассказывал нам о них отвратительные подробности».

«Все это представлялось очевидно невозможным, – писал Кокс. – Такие сюжеты не годились для детективной истории. Этот человек даже не вписывался ни в какие представления об убийцах. Должно быть, мы смотрели всего лишь театральную постановку, в которой исполнитель главной роли поразительным образом не соответствует своему персонажу».

Фрин тоже была поражена «жутковатой нереальностью» этой сцены. Кристи «определенно старался изо всех сил, – писала она, – выглядеть безумным на месте свидетеля. Его брови хмурились от усилий вспомнить подробности. Длинные паузы между его ответами усиливали ужас от каждой последующей истории». Он казался ошеломленным очевидцем своих собственных злодеяний.

Кертис-Беннетт спросил Кристи о других жильцах дома десять. Непонятно, чего он хотел добиться этим вопросом, разве что вызвать у присяжных симпатию к своему подопечному.

– Когда мистер Браун въехал в этот дом, – сказал Кристи, – он купил и расставил в каждой комнате, в четырех верхних комнатах, несколько странных предметов мебели, а потом давал ими пользоваться цветным людям с белыми девушками.

– Это было неприятно? – спросил Кертис-Беннетт.

– Это было очень неприятно, – ответил Кристи, – потому что одна или две из этих девушек были проститутками.

– Ваша жена была расстроена этим?

– Очень, – сказал Кристи. – Двое черных мужчин и одна из этих белых женщин напали на мою жену, а один черный мужчина напал на нее, когда я лежал в больнице в прошлом году, и мне пришлось выйти из больницы раньше времени, потому что моя жена оставалась одна.

Когда в двадцать минут четвертого заседание закончилось, судья Финнемор напомнил присяжным, что они не должны обсуждать дело ни с кем за пределами суда. Кристи продолжит давать показания утром.

Когда Фрин и Джоанна покинули Олд-Бейли, они подвезли только что встреченного ими продавца цветов. В машине мужчина рассказал, что в конце января или начале февраля Кристи посетил его киоск у портновской лавки в районе Сент-Джеймс на Пикадилли.

– Как же здесь пахнет трупами, – заметил Кристи. – Вы что, не чувствуете?

– Нет, не чувствую, – ответил продавец цветов. – Я работаю в этом ларьке тридцать лет и никогда не чувствовал ничего подобного.

Фрин не была уверена, стоит ли верить этой истории, но все равно впечатлилась ей. «Отрадно думать, что он нюхал цветы, когда сделал это замечание, – писала она, – так мрачно и очень хорошо вписывается в образ Кристи деталь о том, что аромат цветов пробудил в его ноздрях запах смертности». Это был настолько испорченный человек, что даже цветочная сладость казалась ему трупной гнилью.

* * *

Тотти ждал Фрин и Джоанну в Пэр-три-котидж¹¹. В марте ему исполнилось семьдесят девять лет, и теперь он редко выходил из дома, разве что посмотреть крикет на стадионе «Лордс» через дорогу от их дома или теннис в Уимблдоне – Джоанна отвозила его в юго-западный Лондон на своем «Даймлере». Его последняя пьеса, «Тонкая линия», провалилась в Уайтхоллском театре в марте, но деловые предприятия по-прежнему приносили ему более 10 000 фунтов в год и в доме он все равно чувствовал себя сильным и успешным. Джоанна вспоминала свою первую встречу с Тотти в 1950 году. Он сидел в большом красном кресле, на его вельветовых брюках вишневого цвета покоилась сложенная газета «Таймс». Он лениво повернул к Джоанне свою большую голову и спросил, не поможет ли она ему с кроссвордом.

В такие жаркие дни, как сейчас, Тотти с удовольствием загорал голышом в саду, держа под рукой газету, чтобы накрыться ею в случае чего. Вечером он наливал себе виски с содовой, а затем делил легкий ужин с Фрин: через дверь в сад врывался перечный запах флоксов, а у окна лежал калачиком их любимый пудель Гвидо. Тотти ставил в буфет под лестницей полбутылки шампанского, чтобы отучить Фрин от чрезмерного увлечения белым портвейном. После ужина он переодевался в пижаму оранжевого, зеленого и красного цвета, подаренную Фрин, и удалялся в свою спальню, чтобы покурить, выпить какао и съесть сардины.

Фрин спала в отдельной спальне, через коридор от спальни Тотти. Иногда по ночам они приносили друг другу любовные записки.