Для справки: Лев Григорьевич Левин (1870–1938) — доктор медицинских наук, профессор, с 1920 года — заведующий терапевтическим отделением Кремлевской больницы, консультант Лечсанупра Кремля и санчасти ОГПУ–НКВД СССР. 15 марта 1938 года расстрелян.

Но вернемся в январь 1935-го...

Обливаясь потом и еле держась на ногах, Куйбышев поднялся на третий этаж, в свою квартиру. Дверь открыла домашняя работница. Куйбышев в валенках и меховой куртке прошел прямо в свой кабинет.

— Никогда Валериан Владимирович даже в коридор не входил в галошах, а тут вдруг в кабинет... — рассказывала работница (18, 299).

Зайдя в квартиру, Куйбышев сам взял из соседней комнаты подушку и плед, прошел в кабинет, снял валенки и куртку и лег в брюках на кушетку, закрывшись пледом. Работнице он сказал, что хочет отдохнуть, ничего ему не надо, что у него нехорошо с сердцем и что порученец поехал за врачом. Просил ее зайти через десять минут.

Работница позвонила Максимову, что Валериану Владимировичу очень плохо. Максимов тут же позвонил Енукидзе и сказал ему, что, видимо, конец близок — Куйбышеву очень плохо. Енукидзе сказал, чтобы он не волновался, не звал врачей, что все идет очень хорошо (18, 299).

Когда через десять минут работница вошла в кабинет Куйбышева, тот был уже мертв. Прибежал Максимов, несколько позднее приехал Левин. Заехал Ягода узнать, кто присутствовал при смерти Валериана Владимировича, и, узнав, что Куйбышев был один, не вошел к нему даже в комнату, а сказал Максимову, чтобы тот не волновался, держался молодцом... (18, 299).

Сестра Куйбышева, Елена Владимировна, рассказывала о своем последнем разговоре с братом 23 января 1935 года, за два дня до его смерти:

«— А что тебе сказал последний консилиум врачей? Как твое сердце?

Валериан выпрямился во весь свой рост — он показался еще более могучим и сильным — и, ударив себя ладонью руки по груди, сказал:

— Мое сердце? Это самое здоровое, что есть в моем организме» (18, 296).

Итак, обстоятельства смерти Куйбышева были настолько подозрительными, что позднее было заявлено, что он погиб в результате заведомо неправильного лечения. Ответ на вопрос «кто виноват?» был вполне очевидным. Как мы помним, одно из обвинений, предъявленных Ягоде на 3-м Московском процессе, состояло в «убийстве Куйбышева».

2 марта 1938 года на суде секретарь Куйбышева Максимов дал следующие показания: якобы он получил распоряжение лично от Ягоды и Енукидзе следить за здоровьем Куйбышева; он знал, что доктора Левин и Плетнев уже делают все, чтобы разрушить здоровье Куйбышева, а ему, Максимову, оставалось, если Куйбышеву станет плохо, замедлить врачебную помощь, а если и звать на помощь, то только Левина или Плетнёва (18, 298).

Кстати, на медицинском вскрытии тела Валериана Владимировича присутствовала сестра жены Куйбышева — Нина Андреевна Лежава. С нее была взята подписка о неразглашении врачебной тайны, и только в 1953 году, после смерти Сталина, она рассказала своей сестре Ольге, вдове Куйбышева, что в его организме был обнаружен цианистый калий (19, 334).

Итак, факт убийства Куйбышева, как кажется, подтверждается. Роль в убийстве Ягоды, Максимова и Левина тоже.

Однако, как мы видели, «товарищ» Ягода практически никогда не действовал вопреки воле «товарища» Сталина.

Историк А.Г. Авторханов (1908–1997) писал: «Сталин был единственным тираном в истории, который убивал не только врагов, но и своих лучших друзей, если этого требовали его личные интересы. При этом алиби создавалось всем известной преданностью ему убиваемых — Менжинского, Куйбышева, Горького, Орджоникидзе, Кирова. Но Сталин заметал следы и в этих случаях. Брат Куйбышева (герой Гражданской войны) и брат Орджоникидзе (старый грузинский революционер) были расстреляны. Расстреляны были некоторые из сотрудников и близких друзей Горького, в том числе его личный секретарь. Было уничтожено все окружение С.М. Кирова: его самый близкий друг еще до революции, второй секретарь Ленинградского обкома, член ЦК М.С. Чудов и его жена Шапошникова были расстреляны, расстреляны были все члены бюро Ленинградского обкома во главе с бывшими членами ЦК Угаровым, Смородиным, виднейшим идеологом партии Позёрном, расстреляны были даже технические сотрудники Кирова» (1, 97).

И действительно, брат Куйбышева Николай — комкор — расстрелян 1 августа 1938 года.

Брат Анатолий осужден на 10 лет и отправлен в Юго-Восточный лагерь НКВД на Дальнем Востоке.

Неофициальная жена Куйбышева, Евгения Соломоновна, член РСДРП с 1907 года, расстреляна 28 июля 1938 года.

15. Орджоникидзе

Григорий Константинович Орджоникидзе (партийное прозвище Серго) (1886–1937) родился в селе Гореша Шорапанского уезда Кутаисской губернии, в дворянской семье. Член РСДРП(б) с 1903 года, активный участник революции 1905–1907 годов в Закавказье. В конце 1910 года выехал в Париж, весной 1911-го учился в ленинской партийной школе Лонжюмо. В июне 1917 года вернулся из ссылки в Петроград, член горкома РСДРП(б) и исполкома Петроградского совета. Активный участник большевистского переворота. Был кратковременно включен в первый состав руководства ВЧК. В годы Гражданской войны — на руководящей работе в Красной армии. Непосредственно участвовал в свержении правительств в Азербайджане, Грузии и Армении и в создании в 1922 году Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики (ЗСФСР).

В разные годы Орджоникидзе был председателем ВСНХ (10 ноября 1930 — 5 января 1932), членом Политбюро ЦК ВКП(б) (21 декабря 1930 — 18 февраля 1937), первым народным комиссаром тяжелой промышленности СССР (5 января 1932 — 18 февраля 1937).

Григорий, более известный как Серго Орджоникидзе, был старым знакомым Сталина. Какое-то время они считались друзьями.

После страшной трагедии начала 30-х годов Орджоникидзе писал Кирову (но так, чтобы об этом стало известно Сталину): «Кадры, прошедшие через ситуацию 1932–1933 годов и выдержавшие ее, закалились как сталь. Я думаю, что с ними можно будет построить Государство, которого история еще не знала» (7, 73).

Напомним, что от массового голода 1932–1933 годов в СССР умерло около 7 миллионов человек (46, 19).

Ухудшение отношений между Сталиным и Орджоникидзе началось в 1936 году, после 1-го Московского процесса, который повлек за собой чистки в экономических наркоматах. Под ударом оказалось большое количество сотрудников Орджоникидзе, которых тот пытался всячески защитить. Однако все его усилия оказались тщетными, один за другим исчезали руководители советской тяжелой промышленности.

А.И. Микоян вспоминал:

«После убийства Кирова началось уничтожение руководящих работников. Сначала в Наркомтяжмаше под видом вредительства начали арестовывать отдельных директоров предприятий, которых хорошо знал Орджоникидзе и которым он доверял, затем арестовали несколько директоров сахарных заводов.

Орджоникидзе протестовал против ареста своих директоров, доказывал, что у них могут быть ошибки, просчеты, но не вредительство. Я также жаловался Сталину...

Но спорить со Сталиным в этой части было трудно. Он выслушивал наши возражения, а потом предъявлял показания арестованных, в которых они признавались во вредительстве» (24, 317–318).

Друзья предупреждали Орджоникидзе: у Сталина и Молотова складывается убеждение, что беспечный нарком примирился с вредительством на металлургических комбинатах и фабриках. Серго не верил этим слухам, пока однажды на заседании Политбюро Сталин чуть ли не напрямую обвинил наркома в попустительстве врагам народа, «свившим уютные гнезда на предприятиях отрасли». Вспыливший Орджоникидзе на следующий день учредил особую инспекцию, которой поручил провести на местах проверку обоснованности арестов сотрудников наркомата. Во главе комиссии встал опытный чекист из бывших сотрудников Дзержинского.

Ответная реакция была страшной: в ноябре 1936 года был арестован старший брат Папулия (Павел) Орджоникидзе (1882–1937) — начальник политотдела Кавказской железной дороги. В тюрьму его увезли вместе с женой и детьми.

Узнав об аресте брата, Серго пытался убедить Сталина в его невиновности. Напрасно.

Тем временем в Москву возвращаются комиссии с мест: ни одна не обнаружила ни вредительства, ни саботажа. На основании отчетов комиссий было составлено официальное письмо в Политбюро, в котором отвергались обвинения в попустительстве врагам народа. Сталину докладывают, что, по агентурным данным, Орджоникидзе хочет воспользоваться трибуной предстоящего пленума, на котором ему поручено выступить с содокладом о вредительстве в промышленности, для того чтобы дать бой НКВД (18, 204).

Речь шла о февральско-мартовском пленуме 1937 года, основной доклад на котором — о необходимости массовых репрессий — сделал Ежов.

Открытие пленума намечалось на 19 февраля. А 16-го в кремлевской квартире Орджоникидзе провели обыск. Оскорбленный нарком всю ночь с 16 на 17 февраля звонит Сталину. Дозвонившись под утро, услышал холодный ответ: «Это такой орган, который и у меня может сделать обыск. Ничего страшного» (18, 204–205).

Утром 17 февраля Орджоникидзе узнает, что минувшей ночью арестованы вместе с женами все члены комиссий, выезжавших по его указанию на заводы и стройки наркомата.

Тем же утром у Орджоникидзе состоялся разговор со Сталиным — безудержно гневный, со взаимными оскорблениями, бранью на русском и грузинском языках. А.В. Антонов-Овсеенко со ссылкой на многолетнего сотрудника аппарата ЦК приводит такую деталь: «Сталин с порога отвергал все упреки и обвинения наркома, требуя от него разоблачения “врагов народа”. Доведенный до крайности, Серго схватил Кобу обеими руками и, приподняв, бросил на пол. Тот молча поднялся, а Серго выбежал, хлопнув дверью...» (18, 205).

После этого Орджоникидзе работал у себя в наркомате до двух часов ночи, а на рассвете 18-го числа, придя домой, имел еще один, по-видимому, столь же бесплодный разговор со Сталиным по телефону.

По показаниям его жены, Зинаиды Гавриловны, он отказался лечь спать, отказался есть и разговаривать с друзьями по телефону, а целый день что-то писал. В 17:30 она услышала звук выстрела и, вбежав в комнату, увидела его мертвым. Тут же позвонила Сталину, но, хотя его квартира была рядом, он пришел не сразу и уже в сопровождении членов Политбюро и Ежова.

Когда Сталин явился, он «ни о чем не спросил, только высказал удивление: “Смотри, какая каверзная болезнь! Человек лег отдохнуть, а у него приступ, сердце разрывается”» (22, Т. 1, 274).

Официальной причиной смерти был объявлен инфаркт, что вызывает огромные сомнения, учитывая личности врачей, подписавших медицинское заключение (тех же, что и в деле Куйбышева): нарком здравоохранения Г.Н. Каминский, начальник Лечсанупра Кремля И.И. Ходоровский, консультант Лечсанупра Кремля Л.Г. Левин.

Интересно, что Каминский был арестован 25 июня 1937 года, а Ходоровский и Левин в один день — 2 декабря того же года. Следующий, 1938 год все трое не пережили: Каминский был расстрелян 10 февраля, Левин 15 марта, а Ходоровский 7 мая.

Существует версия, что «товарищ» Серго застрелился. Однако жена Орджоникидзе, поддерживая в целом версию самоубийства, особо доверенным людям рассказывала об убийстве мужа.

«Слухи об обстоятельствах смерти Орджоникидзе стали просачиваться из СССР довольно скоро. Они отличались многими деталями. Одни гласили, что Орджоникидзе принудили к самоубийству под угрозой немедленного ареста в качестве троцкиста, другие — что его застрелили или отравили, причем эта операция была проведена секретарем Сталина Поскрёбышевым. Например, высокопоставленный советский хозяйственник Виктор Кравченко писал (за 10 лет до ХХ съезда КПСС!), что после смерти Орджоникидзе одни говорили о самоубийстве, а другие — что он был отравлен доктором Левиным. Но никто, по словам Кравченко, не сомневался, что он умер насильственной смертью, а не естественной» (22, Т. 1, 275).

Авторханов приводит другую версию: «Сталин послал на его квартиру чекистов с запасным револьвером для Орджоникидзе: если Орджоникидзе не хочет умереть в подвале НКВД, то он должен умереть на своей квартире. В присутствии чекистов он попрощался со своей женой Зинаидой и застрелился. Доктор Плетнев, который в то время ожидал в приемной Орджоникидзе, засвидетельствовал смерть от разрыва сердца» (2, 189).

Историк Рой Медведев опубликовал хранившиеся у него рукописные воспоминания брата Серго Орджоникидзе — Константина, до ареста работавшего в Управлении гидрометеослужбы при Совнаркоме СССР.

В тот роковой день, 18 февраля 1937 года, Константин вместе со своей женой вечером катался на коньках в Сокольниках. Как обычно, решили навестить Серго. У подъезда шофер Н.И. Волков сказал: «Поторопитесь...»

«Я ничего не понял, — рассказывает К.Орджоникидзе. — Поднявшись на второй этаж, мы с женой направились в столовую, но нас остановил работник НКВД, стоявший у дверей. Потом все же нас впустили в кабинет Серго, я увидел Гвахарию. Он произнес: “Нет больше нашего Серго”.

Я поспешил в спальню, но мне преградили путь и не допустили к покойнику. Я вернулся в кабинет ошеломленный, не понимая, что произошло.

Потом пришли Сталин, Молотов и Жданов. Они прошли сначала в столовую. У Жданова на лбу была черная повязка. Вдруг из кабинета Серго увели Гвахарию почему-то через ванную комнату. После этого Сталин, Молотов и Жданов прошли в спальню. Там постояли они у покойника, потом все они вместе вернулись в столовую. До меня донеслись слова, сказанные Зинаидой Гавриловной: “Об этом надо опубликовать в печати”. Сталин ей ответил: “Опубликуем, что умер от разрыва сердца”. — “Никто этому не поверит, — возразила Зинаида Гавриловна. Далее она добавила: — Серго любил правду, и нужно опубликовать правду”. — “Почему не поверят? Все знали, что у него было больное сердце, и все поверят” — так закончил Сталин этот диалог.

Двери в спальню были приоткрыты. Я подошел к ним и, немного приоткрыв, увидел, что там сидят на стульях у ног покойного Ежов и Каганович. Они о чем-то разговаривали. Я сразу же закрыл дверь во избежание излишних нареканий.