— Ладно, сынок, не горячись. Уж такой у тебя отец дотошный, до всего докопаться хочет. Ты мне вот что скажи, кто из вас кому предложение сделал — ты ей или она тебе?

— А это очень важно, отец? Какая разница, если мы любим друг друга?!

— Для тебя нет разницы, а для меня есть…

— Ну, я, я, я! — не выдержал Фалах. — Я просил Розу стать моей женой.

— Это уже по-мужски, — лицо отца посветлело, — это уже хорошо.

— Да какое это сейчас имеет значение, отец?

— Большое, сынок, большое. Вот, если бы… — Он не договорил — во двор с шумом и криком втянулся утиный выводок. — Вот ненасытные! Уже проголодались!

И отец выбежал из домика дать уткам корм. Возле корыта виляла хвостом соседская собака.

— У, паршивая, — замахнулся на нее поленом отец, — только и караулишь, как бы поживиться за счет уток.

Собака отбежала в сторону, беззлобно рявкнув, свое дело она знала.

— Что уткам ни налью, половину съедает пес проклятый, — пожаловался Фалаху отец. — Весь в хозяина, тот тоже все за чужой счет норовит в рай попасть.

Беспородный пес тянул носом вкусный воздух, вилял пушистым хвостом, умильно поглядывал в сторону уток умными карими глазками, но подойти не решался.

— Живая душа, — сказал Фалах, — можно было бы и приветить собаку, небось, не объела бы наших уток. Без собаки и дом не дом.

— Это уж точно, — недобро усмехнулся отец, — без собаки какой дом. Только мне и одной хватит — твоя матушка на меня всю жизнь лает.

Отец испуганно оглянулся, не слышит ли ненароком его жена, приложил палец к губам и, осторожно ступая, принес из чулана большого дома бутылку водки и кругляшок казылыка. Махнув сыну головой, отец повел его в сад, запер калитку. В саду, где стояли ульи, царил неповторимый аромат смородины, мяты, липы, пахло разноцветьем трав. В пронизанном солнцем безветренном теплом воздухе гудели трудяги-пчелы. Фалах замахал руками.

— Не суетись, сынок, — сказал отец, — так ты их только разозлишь. Ты их запахом привлек непривычным, вот они и любопытствуют. Я их сейчас дымком отважу. — И отец зажег дымарь.

Пчелы отстали. За густыми зелеными ветвями показался маленький, словно игрушечный, домик в одну комнату. Там стояла резная деревянная кровать, две тумбочки, круглый раздвижной столик, стулья. Все это Фалах видел впервые.

— Это когда же ты успел построить, папа? — удивился Фалах.

— Да третий год, как стоит. Неужели ты не видел?

— Так ведь в прошлом году я всего-то на два дня приезжал, в сад и не заходил. А здесь у тебя хорошо, уютный уголок!

— А как же иначе, здесь и должно быть хорошо. Я ведь этот домик для тебя и будущей невестки готовил.

— Домик приготовили, а невестку прогнали! — Фалах сжал зубы.

— Не надо, сынок, не говори так, никому не говори, нигде не говори… Ты ведь знаешь, я здесь не виноват, я что… — Отец достал из тумбочки стограммовые стаканчики, наполнил их, подвинул один Фалаху.

— Ты как? Потребляешь иногда? Немного да изредка можно, я полагаю, ничего страшного, если в меру. Но если не пьешь, не надо, не настаиваю, в общем штука бесполезная. Я и сам только по случаю…

Фалах в свои студенческие годы, что называется, прикладывался к рюмочке. Друзей было много, и его звали в гости, и к нему приходили. Просто так не пили, конечно, но событий за год набиралось немало — дни рождения, дни стипендии, праздники. Словом, практика была, благо в деньгах нужды он не знал: и стипендию получал, и отец с матерью вместе и порознь присылали, желая, чтобы сын ни в чем не нуждался. Фалах не отказывал себе в удовольствии иной раз и в ресторане посидеть. Пьяных он не любил, и чувство меры ему никогда не изменяло, но при отце он пить не стал.

— Ты, отец, выпей, раз уж налил, а я как-нибудь в другой раз. Не до водки мне. Ты так и не сказал ведь, что дальше, как с Розой быть?

Отец махом опрокинул стаканчик, отрезал кусок казылыка себе и Фалаху.

Казылык. Первый курс… Неля…

Отец жевал казылык и молчал. Наверное, он и сам не знал, что ответить сыну, и водка не помогала найти выход. Отец налил бы себе еще, но Фалах не составил ему компании, а одному пить было неловко.

— Значит, предложение сделал ты, сынок, а она согласилась?

— Ну, отец, сколько же можно об одном и том же?!

— Тише, тише, сынок, спокойнее. Сколько можно, спрашиваешь? Сколько нужно, отвечаю. — Отец говорил и так медленно, а после выпитого стаканчика его язык стал ворочаться еще медленнее. — Мы с матерью тебе не чужие, мы тебя вырастили, на ноги поставили, выучили. Сколько бессонных ночей у твоей кроватки провели, сколько сил на тебя положили. Один ты у нас, все для тебя. Твое счастье — наше счастье, сам понимаешь. А счастье твое от того теперь зависит, кого ты в жены взял. Я потому тебя так подробно и спрашиваю, чтобы понять — ты ли ее выбрал, или она тебя. Ты выбрал — молодец, если на то твоя воля, а уж если она тебя одурачила, дело дрянь, как говорится, тут в жизни может обернуться по-разному. Вот я, к примеру. Или мать твоя, к тому же примеру. Ведь неладно мы с ней живем, сам, поди, замечал. На людях мы, конечно, голуби, только что не воркуем, а любви нет, нет любви, сынок. Что и говорить, мама твоя женщина видная и красивая, и на дело спорая, но доведись мне сейчас вернуть мои годы молодые, на ком бы я, пожалуй, женился, а? Не угадаешь. На матери Розы твоей я бы женился, на Райхане, да. Она, конечно, не такая деловая, как твоя мама, и не было бы у нас с ней ни машины, ни огромного дома, словом, жили бы мы поскромнее, это точно, но зато счастья душевного у меня было бы больше, это тоже точно. А что про нее другой раз сплетни плетут, так я виноват. Да, я, сынок. Скромнее девушки, чем Райхана, я в молодые годы и не припомню в нашей деревне. Любила она меня, умереть, как говорится, за меня была готова. И я за нее, скажи мне, готов был и в огонь и в воду. Но встала между нами матушка твоя, и пошло все наперекосяк. Я-то женился, а у Райханы всякое доверие к людям потерялось. Все мужики одинаковые, решила, вот и привечала их. А кто, разобраться, в этом виноват? Я, сынок…

Отец все же не выдержал, налил еще рюмку, выпил и с куском казылыка выскочил из домика посмотреть, не подслушивает ли их разговор жена. В саду гудели пчелы. Жена из дома, видимо, не выходила.

— А ты, сынок, — сказал отец, вернувшись, — ты не будь безвольным, как я. Уж если встретил хорошую девушку, полюбил ее, не теряй! И вот тебе мой совет — иди, не мешкая, в дом жены своей и повинись, что отпустил ее одну. Если она любит тебя, простит, а уж простит, поступай, как она скажет. Захочет в Казань ехать, поезжай в Казань. Захочет в деревне немного пожить, поживешь у нее. А к нам в дом Розу лучше пока и не приводи, все равно мать дальше порога ее не пустит. Со временем, глядишь, и мать образумится. Тут у меня кое-что есть, — отец достал бумажник и из-под обложки паспорта вытащил две сторублевые бумажки, — «НЗ» называется, не знает жена, значит. Возьми, на первое время пригодится, а там еще подошлю, а то и сам привезу в общежитие или на квартиру, где жить будете.

Деньги были очень кстати, но главное, Фалах понял, что отец прав, что отец — мудрый человек, что есть у него в семье союзник. Мать тоже не была ему врагом, и он не хотел причинять ей боль.

— А как же мама? — спросил Фалах.

— Эх, мама! — простонал отец. — Мама!.. Если у тебя нет других забот, сынок, иди-ка скорей к Розе, не казни ее ожиданием, ей и так несладко. А с мамой я поговорю. Вот еще сто грамм выпью и поговорю!

14.

Фалах, запыхавшись, влетел в дом Райханы и замер на пороге. Он почему-то был уверен, что Райхана-апа на ферме или, по крайней мере, занята по хозяйству, словом, ее нет дома, и он сможет поговорить с Розой наедине. Он так надеялся на это, а тут…

Роза лежала ничком на диване в своем нарядном, одетом специально для встречи с родителями Фалаха платье и плакала. Райхана-апа, утешая дочь, гладила ее волосы, подрагивающие плечи и тоже плакала.

— Здравствуйте, — испуганно вымолвил Фалах, не решаясь пройти дальше. Он хорошо знал крутой, вспыльчивый характер матери Розы. Гром и молнии метала она в гневе. Правда, быстро отходила, но это было уже потом.

И на этот раз гром не замедлил грянуть.

— А, явился! Чертово семя, бесовское отродье! Дотянулся-таки до моей дочери! Осчастливил, называется!

Ее вьющиеся, чуть тронутые сединой волосы выбились из-под шелковой косынки.

— А ты, дочка, не плачь. Не стоит он слез твоих, — сказала она, обращаясь к дочери.

Райхана вышла в соседнюю комнату и тут же вернулась с белоснежным полотенцем, расшитым крупными узорами.

— Успокойся, Роза, успокойся, дочка… Вытри слезы. Посмотри лучше, кто к нам пожаловал…

Но Роза будто и не слышала слов матери, она судорожно всхлипывала, содрогаясь всем телом. Райхана подсела к дочери, и, как маленькой, стала вытирать слезы. Фалах увидел распухшее, мокрое лицо, помутневшую от слез синеву милых глаз, и ему захотелось броситься к Розе, приласкать ее, утешить, губами осушить ее щеки и глаза.

Только ноги Фалаха словно приросли к полу — он понимал, что не может сейчас подойти к ней, что сначала надо успокоить Розу, а главное, Райхану-апа.

— Роза, встань! — Фалах чувствовал, что говорит не то, но нужных слов не находил. — Давай поговорим обо всем спокойно, все обсудим вместе…

— Что обсуждать, что обсуждать ты хочешь? — еще сильнее разрыдалась Роза. — И-и-и так все-о-о ясно…

Она вся сотрясалась от плача, но уже привстала и вытирала глаза. Фалах сразу почувствовал какую-то перемену в Розе. Теперь в ее плаче не было безысходности. Это были уже слезы облегчения, радости оттого, что он, Фалах, пришел к ней.

— Ну, перестань, Роза, — Фалах немного осмелел и решился подойти ближе, — стоит ли расстраиваться по пустякам? Мы взрослые люди, сами все решим. Ведь не с моей же матерью тебе жить, а со мной. Разве не так?

Фалах обращался к Розе, но больше всего хотел, чтобы его слова услышала Райхана. Он так надеялся, что она поддержит его.

Но Райхана не торопилась подхватить мудрые слова зятя. Всем видом своим она как бы говорила: «Не очень-то я тебе верю, дорогой мой».

— Разве я не так говорю, мама? — неожиданно обратился Фалах непосредственно к Райхане.

Он почему-то решил, что, назвав Райхану мамой, он сумеет растопить лед недоверия. Но Райхана не поддалась на лесть.

— Ты, негодник, прежде, чем так ко мне обращаться, лучше бы сперва спросил разрешения жениться на моей дочери! — налетела она на Фалаха. — Тоже мне, нашел «маму». Убирайся к своей мамочке, чтоб она не огорчалась за своего сыночка, а нас оставь в покое! Разные мы, разные, понял? Твоя мамаша никому житья не даст: ни тебе, ни Розе, ни отцу твоему. О себе уж и не говорю — меня она видеть не может, а родственницей — помрет, не назовет. Да и мне с ней за одним столом сидеть ой, как не хочется. Так что иди, парень, подобру-поздорову! Расписаться вы поторопились, а жить вместе пока еще, слава аллаху, не начали. Так что все поправимо — ищи себе другую невесту, да и она, слава богу, не в поле обсевок, без мужа не останется. Уходи, от греха подальше! Не дам я тебе дочери, и все тут!

Роза с ужасом посмотрела на мать, а при последних словах с громким плачем выбежала из комнаты. Ее рыдания вывели Фалаха из себя, и он схватил Райхану за плечи.

— Ну зачем вы так? Ведь мы с Розой любим друг друга, мы два года уже как женаты, зачем мешать нашему счастью? Не стойте на нашем пути! — в сердцах сказал Фалах.

— Так ты меня еще и учить вздумал?! Или пугать? — Глаза Райханы — синие с зеленым отливом — сузились в гневе, лицо, еще молодое и привлекательное, покрылось красными пятнами. — Без тебя знаю, где мне стоять! Испугал тоже, нашел пугливых! Не такие меня стращали, ничего — выдержала! А ну убирайся отсюда! — И она вытолкнула растерявшегося Фалаха за дверь.

Он стоял перед домом и не знал, что делать. Не стучаться же снова в дом, откуда его прогнали. И он стал корить себя за то, что не сумел найти нужных слов, что был слишком запальчив, что не захотел терпеливо выслушать пусть неприятные, но в какой-то мере справедливые слова женщины, которую он посмел назвать мамой. Не по-мужски получилось, это точно, не по-мужски… Теперь уже не поговорить по душам с Райханой, да и Роза побоится ослушаться матери… А собственно, что произошло? Разве не законная жена ему Роза?..

Фалах вздохнул и невесело усмехнулся: «Наградил бог тещей». И тут же мысленно одернул себя: ведь это она вырастила и воспитала Розу такой, какой он ее полюбил. За одно это он должен чтить Райхану как мать. Он понимал все, но жгучая обида уже разъедала его. Как же? Его выставили из дома, с ним не захотели даже разговаривать… Он согласился бы скорее застрелиться, чем просить у Райханы прощение за свою несдержанность. Однако и уходить было нельзя, не выяснив отношений. А что выяснять? И так ясно — позор. Позор и на него и на весь их род. А их род, как не раз он слышал от матери и отца, был знаменитым. Со стороны матери он происходил от известных в прошлом на всю губернию Хаджиевых, знаменитых своей ученостью. Да и в роду отца не было никого, кто унизил бы себя раболепием и коленопреклонением. Предки по отцу имели дело с лошадьми, торговали кожей… Им доводилось и на Нижегородскую ярмарку ездить и даже заграницу. А он, Фалах, их потомок, неужели он будет нюни разводить? И перед кем? Перед женщиной? Да пусть она даже мать Розы, пусть! Но оскорблять себя, свой род он все равно не позволит. А главное, за что? За то, что он любит ее дочь! И это справедливо?

Фалах распалился. Им овладел справедливый, как ему казалось, гнев. Лицо его горело. Ну ладно, его мать хоть понять можно, с трудом, но можно. А эта что воображает — думает испортить жизнь Фалаху? Но ведь и Розе, дочке своей, она не желает счастья. Так получается? Нет, конечно, — Розе она желает счастья, но только не с ним, не с Фалахом. Вот люди, сами свою жизнь не наладили и детям мешают, а еще матери называются. Что же делать? Что делать? И уйти нельзя, и здесь оставаться бессмысленно.