И все же Фалах решился. Как-никак он был сыном своей матери, и что-то в его характере было и от нее. Он прошел в сад, подошел к раскрытому окну.
Роза! — крикнул он в окно. — Роза! Если ты любишь меня, пойдем со мной. Не к нам, а со мной, слышишь?
Он заглянул в дом. Роза с матерью сидели, обнявшись, на диване, и обе плакали. «Вот, глупые, ревут», — подумал Фалах. Ему самому хотелось заплакать, но расслабиться он себе не позволил и, не дожидаясь ответа Розы, жестко произнес:
— Жду тебя у ваших ворот. Жду десять минут. Не выйдешь, живи, как знаешь.
Фалах пошел к воротам. На часах было уже начало четвертого, точнее двенадцать минут. «Больше десяти минут ждать не буду», — думал про себя Фалах. Выйдет — хорошо, не выйдет — уйду, навсегда уйду, значит, так тому и быть, значит, не любит…
Он смотрел на секундную стрелку. Казалось, она делает свой оборот со скоростью минутной. Десять минут тянулись как десять часов. Так всегда кажется в ожидании. Он ходил возбужденный вдоль ворот и думал, думал. Машинально похлопал себя по карманам — закурить бы, но вспомнил, что отдал сигареты отцу.
На улице было безлюдно и тихо, ничто не отвлекало его от горьких мыслей.
Вдруг какая-то курица радостно заклохтала, видимо, снесла яйцо и решила оповестить весь мир об этом счастливом событии. Было слышно, как она порхала по двору, а потом Фалах увидел маленькую головку, высунувшуюся из-под ворот. Кудахтать было явно неудобно, но курица ухитрилась снова раскудахтаться и в этом положении.
— Ну чего раскричалась, словно золотое яйцо снесла?! — в сердцах прикрикнул на нее Фалах, и курица испуганно исчезла, внеся переполох на дворе. Возмущенный шумом петух прикрикнул на всполошившихся кур и посмотрел через изгородь на Фалаха. «Кикри-кук!» — заорал он. «Ты-ду-рак!» — услышал в его крике Фалах. «И ты туда же, глупый», — подумал Фалах. Петух, будто прочитав мысли Фалаха и обидевшись за недооценку своих умственных способностей, захлопал шумно крыльями, поднял вокруг себя веер пыли, подскочил к изгороди, вытянул до предела шею, затряс багровым от злости гребнем и дважды заливисто прокукарекал, словно закричал Фалаху: «Катись-ка отсюда!» Фалах запустил в наглого петуха камешком. Но старый опытный петух не первый раз испытывал нападение и, предугадав направление полета камня, благополучно отпрыгнул в сторону. «Кут-куда!» — воркотнул он злобно и посмотрел на Фалаха красноватым глазом. А потом заметил вынырнувшую из-за кустов смородины белую курицу и, тут же забыв про Фалаха, кинулся за ней…
Как ни медленно бежала секундная стрелка, она подгоняла минутную, и время шло. Прошли и десять минут, и семнадцать. Из дома никто не показывался. «Подожду еще три минуты — и все, надо кончать, — думал Фалах, — не сошелся же свет клином на Розе, найду не хуже».
Так он уговаривал себя и ходил вдоль ворот. Прошло и двадцать минут, а Фалах, как заколдованный, не мог отойти от дома Розы. Он боялся, что как только уйдет, выйдет Роза, а его уже нет. Не в Розе, скорей всего, дело — мать не пускает, пытался он успокоить себя.
Прошло полчаса, три раза по десять минут, отпущенных Фалахом на решение. Роза так и не появилась. В доме будто все вымерло. Дальше ждать уже не было никакого смысла. Во имя чего он, Фалах, должен так унижаться перед Розой, перед ее матерью, перед всей деревней, наконец? Поди, все потихоньку поглядывают на него из окон и смеются. А почему бы людям и не посмеяться над ним? Ходит, как дурак, как будто можно что-нибудь выходить. Не вышла Роза, значит, не выйдет.
Может быть, это и к лучшему? Это тоже не жена, а раззява, если она только по маменькиному слову живет, с такой семьи не создашь. Детей у них еще не предвидится, так что можно и точку поставить на их отношениях. «Не идиот же я, и не урод, — горячился Фалах. — Любая девчонка рада будет пойти за меня. И хватит надеяться на благоразумие Райханы и Розы! Хватит!» Фалах вздохнул и решительно шагнул от ворот.
— Фалах, подожди меня! — из окна, выходившего на улицу, раздался взволнованный голос Розы. — Подожди, я сейчас выйду!
…Никогда потом Фалах не жалел, что дождался тогда свою Розу, и она была благодарна ему.
— Смотри, дочка, как бы каяться не пришлось, — сказала Райхана, когда Роза решила уйти с Фалахом.
— Нет, мама, я ему верю, я люблю его, мне не в чем будет каяться, вот увидишь, мамочка…
В тот же день они уехали в Казань. На работу в автотранспортное объединение, куда был направлен Фалах, он должен был явиться только в августе, отгуляв положенный отпуск, но он решил не ждать августа. Его опасения, что директор предложит ему прийти в точно указанный в направлении срок, оказались напрасными. Директор искренне обрадовался досрочному приходу молодого специалиста.
— Молодец, что пришли, просто молодец! — директор радушно усаживал Фалаха. — Люди нам очень нужны. А сейчас, во время летних отпусков, особенно. И не бойтесь, что опыта у вас нет, опыт — дело наживное. Главное, желание работать у вас чувствуется. Иначе не пришли бы раньше времени. Такого я и не припомню. Обычно приходят с опозданием. — Директор засмеялся и позвонил в отдел кадров. Фалаху он сразу предложил должность заместителя главного инженера в одном из автохозяйств и вызвал начальника и главного инженера этого хозяйства.
— Знакомьтесь, товарищи, — представил он Фалаха, — молодой специалист. Из Москвы. Так и рвется работать. Я знаю, из Москвы нам плохих специалистов не присылают. Оформлен он с сегодняшнего дня, может сразу и к работе приступить.
Но Фалах не столько горел желанием пораньше начать работать, сколько поскорее хоть как-то устроиться с жильем. Директор, услышав просьбу Фалаха, сразу сник, будто у него мгновенно заболели все зубы.
— С жильем у нас тяжело, скрывать не буду, — сказал директор. — Объединение наше большое, не зря говорят: «Дом высок, а под ним песок». Некоторые кадровые работники лет по пятнадцати в очереди на квартиру стоят. Вас как молодого специалиста мы, конечно, постараемся в ближайшее время удовлетворить, но это в течение года — двух. А сейчас даже обещать ничего не могу.
— Я бы согласился пока и на общежитие, — сказал Фалах. — Общежитие мне положено.
— Положено, не скрою, — ответил, усмехнувшись, директор. Достраиваем общежитие, прекрасное будет жилье, на 500 человек. Под новый год, думаю, заселим, и комнату вам обязательно выделим. А пока… — И директор развел руками.
— Извините меня, — Фалах побледнел, но говорил твердо, — в таком случае раньше, чем через неделю, я приступить к работе не смогу. Я с женой только что приехал из деревни, жить нам негде, жена меня на улице ждет. Надо как-то устраиваться. Может быть, с гостиницей вы нам поможете?
Директор посмотрел вопросительно на начальника управления, где предстояло работать Фалаху, и тот понял его взгляд.
— Все уладим, Андрей Савельевич, утрясем, как говорится, этот вопрос и увяжем. Пошли, браток! — и они вышли из кабинета директора в приемную.
Из приемной начальник управления, звали его Галяветдин Зайнетдинович, дозвонился быстренько до гостиницы, обо всем договорился и на своей машине отвез туда Фалаха и Розу. Он дождался, пока супруги оформят документы, получат ключ, и обратился уже к Розе:
— Ты, сестренка, сама все организуешь, а мужа твоего я увезу в управление, он мне очень нужен прямо сегодня. Договорились? Вот и хорошо!
И Фалах поехал в управление. У начальника управления был свой резон: главный инженер вскоре должен был уехать в санаторий и, если бы не Фалах, то начальнику пришлось бы везти воз и за себя, и за главного.
Лысоватый, с впалыми щеками, поджарый, невысокого роста, Галяветдин Зайнетдинович обращался к сослуживцам не иначе, как «браток» или «сестренка», и относился ко всем как старший заботливый брат. Фалах сразу почувствовал к нему доверие. Фалах работал добросовестно с самого первого дня, он внимательно выслушивал замечания, от кого бы они ни исходили, не считался со временем и не срывался с места, как другие, лишь только кончался рабочий день. Мог он, если понимал необходимость, и задержаться после работы, и прийти с утра пораньше. Словом, работать он любил, и все это заметили — и Галяветдин-агай и другие. Отношение к Фалаху складывалось самое доброжелательное.
Четыре года спустя, когда главный инженер ушел на пенсию, на его место поставили Фалаха, хотя были в управлении инженеры, проработавшие много дольше. И для него, для Фалаха, сам Галяветдин-агай хлопотал о квартире через министерство, как для перспективного работника, растущего специалиста. На третьем году работы Фалах получил трехкомнатную квартиру, и никого это не удивило. Все видели и понимали, что Фалах как специалист и работник заслуживает и большего.
Не забывал Фалах и о своих научных интересах, он поступил в заочную аспирантуру при своем московском институте, благо руководитель его дипломного проекта Евгений Андреевич Соломонов стал заведующим кафедрой и сам предложил Фалаху себя в качестве научного руководителя.
— У меня желающих полно, — говорил Соломонов Фалаху, — десять человек на место. Ребята неплохие, талантливые, и кандидатские отлично сдадут и защитятся вовремя — без сомнения. Но уж слишком рвутся в чистую науку, не понюхав производства. А мне нужен такой аспирант, который мог бы теорию практикой подтвердить, который, вроде тебя, и мыслил бы глубоко, и производства не боялся. Вот поэтому я тебя и рекомендую в аспирантуру.
Соломонов помог Фалаху написать реферат, сдать вступительные экзамены, а потом и кандидатский минимум. Скорее это была не помощь — Фалах сам занимался с большой отдачей, — а выражение заинтересованности в появлении со временем на кафедре талантливого ученого.
Если бы не Гасима, он, наверное, и защитился бы, и стал кандидатом технических наук. На кафедре его уже заслушали, оставалось только доработать кое-какие мелочи, оформить и сдать работу в ученый совет. И надо же такому случиться — все полетело вверх тормашками. Как нелепо все…
Сердце Фалаха заныло. Ведь жили они с Розой не плохо, хорошо жили. Мудрой женой оказалась Роза. И любящей, и ласковой, и заботливой. Она любила свой дом и не считалась, как другие жены: я, мол, за хлебом пойду, а ты — за картошкой; я щи сварю, а ты пол помой; я белье постираю, а ты на базар слетай; я с утра ребенка в сад поведу, а ты вечером заберешь; я телевизор посмотрю, а ты с ребенком на ночь погуляй на свежем воздухе… Не было у них такого счетоделения. Роза успевала все по дому делать сама. Казалось, она никогда не уставала, а заботы о муже приносили ей радость. Она с уважением относилась к учебе Фалаха в аспирантуре и оберегала его, как ребенка.
Ладилось у нее и на службе. Она быстро завоевала авторитет и работает уже главным бухгалтером комбината бытового обслуживания. «Роза Бариевна» — иначе к ней не обращались, хотя была она моложе многих сослуживцев. А директор комбината души в ней не чаял, он просто не мог нарадоваться на своего нового главбуха. До этого ему не везло с главными бухгалтерами. Попадались то нерадивые, то ленивые, встречались даже нечистые на руку. А Роза, аккуратная до педантизма, всей душой преданная работе, всегда приветливая и ровная в общении с людьми, была просто находкой. На одном праздничном вечере директор комбината даже сказал Фалаху:
— Вы счастливец, Фалах! У вас чудесная жена. Берегите ее…
Фалаху было приятно слышать такие слова о Розе. Он и сам в свои двадцать восемь лет уже главный инженер крупного хозяйства. Его ценят, считают хорошим работником. И он принимал всеобщее уважение как должное.
Жизнь, и правда, складывалась счастливо. Фалаху и Розе везло — с работой, с людьми. Они любили друг друга, понимали с полуслова…
А сватьи между собой так и не примирились. Не примирилась мать Фалаха и со своей невесткой. Семь лет прожили вместе молодые, но свекровь с Розой ни разу даже не поговорила. И сноха ни разу не переступила порога их дома. Мать Фалаха упрямо не признавала невестки и, когда бывала в Казани, встречалась с Фалахом только на его работе, а, сделав свои дела, в тот же день обычно и уезжала. И уж если приходилось задержаться в городе, жила в гостинице. Правда, два раза она все же побывала в доме сына: первый раз, когда Фалах только получил квартиру, и второй — посмотреть внучку. И оба раза подгадывала так, чтобы не встретиться с Розой. В доме сына ей все пришлось не по вкусу. Даже уют и чистоту в квартире поставила в вину невестке.
Роза, приученная с детства к аккуратности, не любила беспорядка. Удобно и по своим местам были расставлены вещи, нигде ни пылинки, а порядок на кухне был как на выставке.
Фалах даже не задумывался о том, что домашние дела требуют к себе много внимания.
Однажды, когда Райхана сильно заболела, Розе пришлось уехать в деревню. Пробыла она там всего три дня. Фалах, как мог, старался справиться с хозяйством. Он хотел, чтобы все было, как при Розе, но навыка в домашних делах не имел, и квартира мгновенно превратилась в беспорядочный склад вещей. Может быть, тогда Фалах впервые понял, как много у женщин дел, наверное, больше, чем зерен, которые склевывает курица за день. И еще большей благодарностью проникся он к своей жене.
У матери Фалаха к домашней работе сердце никогда не лежало: пыль смахнет, вещи рассует — беспорядок в глаза не бросается и ладно. Нечего из-за ерунды, считала она, кровь себе портить. Вот вкусно приготовить — это женское дело. Чистотой сыт не будешь. Мать Фалаха просто не верила в искренность тех, кто содержал дом в идеальном порядке.
— Хвастуньи несчастные, ни на что другое не годятся, вот и выхваляются крахмальным бельем да блестящим полом, — с презрением говорила она.
Мать Фалаха любила свою работу в магазине. Торговля была ее стихией. Здесь не существовало мелочей. Все было значительным и важным. А порядок и чистота в доме держались в основном на отце — он прибирался, мыл полы, стирал себе рубахи. Иногда он не выдерживал, начинал ворчать:
— Это раньше были мужские дела да женские, — возражала мать, — а сейчас, шалишь, равноправие. И ты работаешь, и я работаю. Ты — начальник, тебе и опоздать на работу можно, никто слова не скажет, да и не придешь — не велика беда. А попробуй я не прийти на работу, люди голодными останутся, опоздай я — жалобу настрочат. Если уж меня на работе нет, значит встать не могу. Так-то, отец! Выходит моя работа ответственней, чем твоя, раз людям больше нужна. Да и денег в дом я приношу поболее твоего, сам знаешь.