— Что же ты делаешь, Неля? Как же ты можешь встречаться с другим человеком, когда у тебя есть муж? — Фалах нервно и торопливо одевался.

— Ну, а что же делать, Фалахчик, если мне понравился ты? — спокойно отвечала Неля, сидя на софе с поджатыми коленками и укутавшись в легкое, все в мелких цветочках, одеяло.

— Что делать? Развестись и выйти замуж за меня!

— Если бы все было так просто, мой дорогой Фалахчик. — Неля вздохнула. — А как же мои родители? Мой знаменитый папа с его безупречной репутацией? Да у мамы только от одной мысли о моем разводе инфаркт будет. А если ты действительно любишь меня, то не все ли тебе равно, замужем я или нет?

— Нет, мне не все равно! Не могу я так, понимаешь, не могу… А кто он, твой муж? И где он? Вот заявится сейчас, что ты ему скажешь, а?

— Не заявится, не бойся. Если бы он мог заявиться, я бы тебя к себе не пригласила. Я ведь не дурочка, Фалахчик. А мой Яков Исакович сейчас в командировке, стажировка у него за границей на целый месяц. И ничего он не узнает, если, конечно, ты ему обо всем сам не расскажешь…

Фалаху стало не по себе от этой ее шутки.

— Да разве дело в том, узнает или не узнает, — он старался говорить спокойнее и убедительнее, — самой-то разве не противно быть обманщицей?

— Тебя я обманывать не стала бы. Ведь могла я и не говорить, что я замужем. А перед мужем совесть моя чиста.

— Как так?

— А так. Я у него вторая жена, а о первой своей женитьбе он до свадьбы даже не обмолвился, только потом уже выяснилось. Сам он из Одессы, там женился, у него уже дочь большая, одиннадцать лет. В Москву приехал учиться в аспирантуре. Когда ухаживал, холостым прикидывался… Нет, не судья он мне.

— Так брось ты его, брось! И выходи за меня замуж. Я, честное слово, холостой.

— Об этом ты бы мог и не говорить, — улыбнулась Неля. — Но замуж за тебя я все-таки не пойду, Фалахчик ты мой милый. Уж очень мы разные с тобой. Я ведь ветреная. Кроме Якова Исаковича — он любит, чтобы его по имени-отчеству величали — меня долго никто не вытерпит. А мой Яков Исакович — мой покорный слуга, человек с положением, кандидат наук, он английский преподает, «тысячи» мне переводит, меня побаивается, да и в свободе не стесняет. Словом, идеальный муж.

— Что ты говоришь, Неля? Ты же нарочно так говоришь. Ты же с ним несчастна, ты же не любишь своего покорного слугу Якова Исаковича?

— Я уже привыкла к нему. Он хорошо ко мне относится, правда.

— Привыкла?! — вскрикнул с болью Фалах. — Ну так и оставайся со своим Яковом Исаковичем, и обманывай его, но не со мной. Прощай!

Фалах ринулся к двери, но она была закрыта каким-то сложным замком и не поддавалась. Фалах обратился за помощью к Неле, но она даже не подумала приподняться с софы.

— Неля выпусти меня, пожалуйста, — взмолился Фалах.

— Хорошо, — ответила Неля, — выпущу я тебя, а куда ты пойдешь, святой человек? На часы взгляни — четыре часа ночи. Кто тебя в общежитие пустит в это время?

Она была права. И в общежитие его никто не пустит, и в ночном городе заблудиться нетрудно. Фалах, как был одетый, опустился в кресло, откинулся назад и закрыл глаза.

— Спокойной ночи, — иронически заметила Неля, вытягиваясь на софе под легким в маленьких цветочках пуховым одеялом.

Фалах, как ни странно, заснул — сначала беспокойным, а потом крепким сном уставшего человека. Разбудил его ласковый и чуть насмешливый голос Нели:

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Фалах зябко повел плечами, хотелось спать и ни о чем не думать. Он открыл глаза. Над ним стояла Неля, одетая, причесанная, благоухающая свежестью. Фалах покачал головой и снова закрыл глаза.

— Не дури, Фалах. Иди умойся, позавтракаем — и в институт. Нам нельзя вдвоем отсутствовать на лекции, сам понимаешь. Я-то еще переживу, а вот что могут подумать о тебе?

Неля шутила, у нее было хорошее настроение: Фалах умилял ее своей непосредственностью. От кофе Фалах отказался, не до еды было ему. Он чувствовал себя преступником — перед незнакомым ему Яковом Исаковичем, и перед своими родителями, и перед товарищами по группе, и перед всем честным народом… Но особенно стыдно было ему, когда он думал о Розе, о своей настоящей любви, которую он, Фалах, предал в эту ночь.

Перед его глазами стоял укоризненный взгляд Розы: «Эх ты, а еще о любви говорил…»

11.

Ребята из группы, слава аллаху, ни о чем не догадались, и хотя в аудиторию Неля и Фалах вошли вместе, на них не обратили внимания. Правда, в перерыв ребята упрекнули его, что пропал, не предупредив, но Фалах быстро нашелся и сказал, что было поздно, и он ночевал у родственников.

Никак не изменились внешне и его взаимоотношения с Нелей. Фалах удивлялся ее выдержке и спокойствию, и сам изо всех сил старался забыть обо всем. Но не забывались ни горечь, ни сладость той ночи, и когда Неля, как бы невзначай садилась с ним рядом на лекции и словно нечаянно касалась своей коленкой его колена, сердце Фалаха замирало от напряжения, кровь заливала щеки, и он уже не слышал, о чем говорил лектор. А Неля записывала всю лекцию слово в слово и, казалось, не обращала на Фалаха никакого внимания. Но иногда взгляды их встречались, Неля заговорщически подмигивала Фалаху, и он растерянно улыбался, а потом ругал себя за то, что не отвел взгляда и не показал полного безразличия.

Однажды Фалах пригласил Нелю в кино. «Просто так», — сказал он себе. Она легко и радостно согласилась. В темном зале Неля взяла Фалаха за руку, и он не помнил ни содержания фильма, ни его названия. А она не отрывала взгляда от экрана. И снова Фалах ругал себя на чем свет стоит, и снова приглашал Нелю то в кино, то в кафе, а изредка и в ресторан. Его самолюбию льстило, что это была уже не ее, а его, Фалаха, воля. Так он думал тогда…

Фалах перестал сочувствовать «бедному» Якову Исаковичу. «Да черт с ним, с этим Яковом Исаковичем, — думал он. — Неля — молодая красивая женщина, ей необходимо внимание, любовь, а ему, видимо, не до жены. Так стоит ли мучиться угрызениями совести?» Было неловко перед ребятами, но ведь никто и не подозревал ничего…

…Приближалась зимняя сессия. Неля, хорошо учившаяся по всем предметам, с трудом усваивала высшую математику. Особенно не давались ей интегралы. «Мне бы хоть троечку», — говорила она Фалаху, когда он втолковывал ей элементарные, по его мнению, вещи. Накануне экзамена Неля попросила Фалаха позаниматься с ней у них дома.

— А как же Яков Исакович? — спросил Фалах.

— А Яков Исакович в математике ни бум-бум, — засмеялась Неля. — Кстати и познакомишься, он совсем не страшный.

Яков Исакович понимал, что институт — не монастырь и тем не менее не выразил особой радости, когда Неля сказала, что к ней придет однокурсник помочь по математике. Фалаха он встретил сдержанно-вежливо, и Фалаху пришлось сделать вид, что здесь он в первый раз.

Яков Исакович, сам педагог, был удивлен такту и терпению, с каким этот юноша объяснял его жене премудрости математики. Он не мешал студентам, но изредка заходил в комнату под предлогом взять ту или иную книгу. Прощаясь, он благодарил Фалаха за помощь Неле, предложил свои услуги по английскому и пригласил заходить еще. Уходя, Фалах и не подозревал, что никогда больше не переступит порога этой квартиры…

Педагогом он оказался действительно отменным. Неля, надеявшаяся на троечку, как на чудо, неожиданно для себя самой получила четверку. Радость ее была неописуемой. Выскочив из аудитории, она расцеловала всех, кто стоял у дверей, в том числе и переживавшего за нее Фалаха.

— Ресторан за мной, и не спорь! — сказала она, и они поехали в ресторан. Сегодня командовала она, и Фалах, счастливый ее радостью, не сопротивлялся. Когда они вышли из ресторана, было уже темно — снежинки, высвеченные фонарями, тихо падали на землю, зеленоглазыми циклопами стояли такси. Фалах назвал шоферу адрес Нелиного дома.

— Нет, нет, туда мы не поедем. Мы поедем на дачу — не спорь! — и она стала объяснять шоферу, как ехать.

— Неля, дома будут волноваться, надо хотя бы позвонить, предупредить, — убеждал ее Фалах.

— На даче есть телефон, оттуда и позвоню — успокоила его Неля. — Могу я, в конце концов, отдохнуть на свежем воздухе после такого экзамена.

Но звонить не стала.

— Приедет еще Яков Исакович, а видеть его мне сегодня ужас как не хочется. Ничего, пусть поволнуется, ему полезно. — Она держала в руке телефонную трубку, размышляя вслух, и нечаянно положила ее рядом с телефоном. Яков Исакович, обзвонив подруг Нели, позвонил на дачу. Услышав короткие гудки, он понял, что Неля там. «Уж не со своим ли репетитором?» — подумал он и, попросив тестя сопровождать его, вызвал такси.

… Громкий стук в дверь разбудил Фалаха. Он тронул за плечо Нелю.

— Ты слышишь? Стучат!

— Фалахчик, милый, тебе приснилось. Ну кто среди ночи будет стучать?

Стук повторился, стучали настойчиво. Фалаху стало страшно, он начал быстро одеваться, соображая, что же предпринять. Было ясно, что это Яков Исакович приехал за своей женой.

— Неля, вставай, стучат, ты слышишь?! — Фалах тормошил Нелю, но она ничего не хотела понимать.

— Пусть себе стучат, спроси, кто там, открой, наконец, — бормотала она.

Фалах в сердцах сдернул с нее одеяло.

— Открывай, если хочешь, сама!

— Трусишка… — Неля протянула руку за халатиком, натянула его на голое тело и босиком по холодному полу побежала к дверям. Даже не спросив, кто там, она сразу открыла дверь. Вошли отец и муж Нели.

— Вы с чего вдруг среди ночи? — налетела она на оторопевших мужчин. — Что-нибудь случилось с мамой?

— У ва-а-шей ддочери, д-до-ро-гой Хабиб Хакимович, — заикаясь от волнения и гнева, закричал Яков Исакович, — оч-чень своеобразные понятия о супружеской чести! Вы мне не верили — убедитесь сами!

— Да-а, — только и нашел что сказать Хабиб Хакимович. Пот выступил на его высоком лбу, хотя в комнате было совсем не жарко.

— Да-а, — повторил он, подходя к дрожавшему Фалаху. Хабиб Хакимович был больше похож на борца, чем на ученого. Говоря о его научных достижениях, обычно упоминали и о его увлечении в молодости тяжелой атлетикой.

Он схватил Фалаха за шиворот, выволок за дверь и швырнул с крыльца прямо в снег.

— Убирайтесь, — сказал он брезгливо, — и чтобы ноги вашей не было в институте!

Все произошло очень быстро, в какие-то минуты. Оттого, что Хабиб Хакимович, несмотря ни на что, обращался к нему на «вы», Фалаха вдруг охватила нестерпимая обида. Он даже не сразу почувствовал, какой стоит холод…

12.

А холод был страшный. Даже сейчас, спустя много лет, от одного воспоминания тело словно иголками пронизывает. Зябко съежились в темном ночном небе дрожащие звезды; деревья вдоль дороги замерли и не шелохнутся — поникли голые ветки берез, тронь их, кажется, и зазвенят, промерзшие насквозь. А вот ёлочкам полегче: острые верхушки прикрыты снежным платком, ветки похожи на белых лебедей, спрятавших длинные шеи под мягкие теплые крылья. Дремлют елочки в белых шубках до пят, хорошо им. Так бы подошел да пригрелся…

На ногах у Фалаха щегольские туфельки, в которых можно пробежаться от общежития до остановки и от остановки до института и то не в такой мороз, на плечах — хорошо еще успел накинуть — осеннее пальтецо с капюшоном, шапки никакой. И в мыслях у него не было ехать куда-то за город, а в Москве не замерзнешь, все студенты налегке ходят. Хорошо еще, станция недалеко — километра с полтора, не больше — она сверкала огнями в конце улицы. Чтобы не замерзнуть, Фалах побежал. Снег под ногами скрипел и постанывал. Ветер продувал пальто. «Так тебе и надо, — думал Фалах про себя. — Сейчас ты схватишь воспаление легких и отморозишь руки и ноги, это во-первых, а во-вторых, тебя выгонят из института, потому что одного слова Хабиба Хакимовича достаточно, чтобы ты перестал быть студентом. И все из-за взбалмошной красивой женщины. А своей головы у тебя нет! Да и Хабиб Хакимович хорош. Зачем он согласился с зятем ехать сюда? Ну приехал бы один… Может, разобрался бы, что не Яков Исакович нужен Неле, а он, Фалах… Хотя Яков Исакович — кандидат наук, скоро доктором будет. А ты кто такой, дорогой Фалах? Студент — без году неделю, молокосос глупый. Позвали тебя, ты и побежал за юбкой. Нет, дай себе клятву — больше ни с кем не связываться! Только бы остаться в институте, только бы…»

На станционных часах было начало четвертого. Фалах надеялся погреться в помещении, где работает кассир, но касса была закрыта, а ближайшая электричка по расписанию придет только через три часа. Фалаха охватил ужас — через три часа от него даже пар не будет отходить. Он припрыгивал, хлопал по бокам руками, но руки уже плохо слушались, не чувствовал он и ног. И тогда Фалах побежал к поселку. Он постучал было в калитку ближайшего двора, оттуда раздался такой свирепый лай, что внутри у Фалаха что-то оборвалось и он шарахнулся к другому дому. Там тоже хрипела собака, срываясь с цепи. На лай собак никто внимания не обратил, хозяева крепко спали под охраной верных клыкастых друзей. От отчаяния Фалах готов был закричать, когда услышал шум приближающейся машины. Это ехала «Волга», такси. Фалах замахал руками. В машине уже сидело четыре пассажира, но шофер сжалился над замерзающим парнем, неизвестно как оказавшемся в осеннем пальтишке на морозной станции. Пожилой водитель попросил сидевшего с ним рядом пассажира пересесть назад.

— В тесноте, да не в обиде, а тут вот парень уже в ледышку превратился, — объяснил он пассажирам, сажая Фалаха. — А ты, парень, растирай ноги, закоченели, поди.

Фалах скинул туфли, тер ступню о ступню — ноги не отходили. Шофер отвез его прямо в больницу.

В больнице Фалах пролежал до следующего экзамена. Если бы это не была «История КПСС», экзамен он наверняка бы завалил — в больнице особенно не подготовишься. Но историю он любил, к семинарам готовился не только по обязательной литературе, и конспекты у него были в порядке, так что экзамен он мог сдать и без подготовки. Фалаха беспокоило другое — допустят ли его до экзамена. Он видел себя, стоящим перед доской приказов ректора, где в одном из параграфов говорилось об отчислении из института за аморальное поведение студента Мухаметова Фалаха. Для Хабиба Хакимовича организовать такой приказ — раз плюнуть. И что же тогда делать ему, Фалаху? Ехать домой? Мать с ума сойдет, не вынесет, если узнает, что ее сына, лучшего сына деревни, выгнали из института. Нет, матери он ничего сообщать не будет. В армию его еще не призовут, а до августа он устроится на какую-нибудь работу с общежитием и снова будет поступать в институт. Год потеряет, что ж, сам и виноват. Да, пожалуй, это выход, из Москвы он не уедет…