Неля… Неля… Где она сейчас? Чем занимается? Любила ли она Фалаха? Наверное, любила. Любила взбалмошно, без всяких условий делилась своей нежностью и ласками, своей неиссякаемой страстью…
А началось все с того вечера после первой стипендии. Фалах тогда почти ничего не пил, только немного шампанского — и все. Он и вообще не был приучен к выпивке, а здесь ему, как хозяину комнаты, просто полагалось держать себя в руках. Но некоторые ребята, что называется, перехватили, пришлось разводить их по комнатам. Те из москвичей, кто жил неподалеку, пошли домой, остальных приютили товарищи по общежитию.
— Я живу далеко, — сказала Неля, — но мне обязательно надо домой, обязательно, понимаешь.
Фалах все понимал, только никак не мог уяснить, почему она, Неля, обращается к нему. Любой парень за честь счел бы проводить такую девушку. Сам староста предложил свои услуги. Но Неля была непреклонна: «Меня проводит Фалах. Ведь проводишь, Фалах?» Отказать ей было невозможно, да и с какой стати он должен лишать себя удовольствия пройтись с красивой девушкой, на которую заглядывались все парни их курса. Было на что поглядеть — личико тонкое, румяное, с голубыми глазами под темными бровками, волосы светлые в мелких кудрях чуть прикрывали белый гладкий лобик, фигурка, как у кинозвезды. Приветливая смелая улыбка, казалось, не сходила с ее лица. Танцевала она не со всеми, кто ее приглашал, а как бы приглядываясь со стороны — смотрится она рядом с кавалером или нет. Если смотрится, то почему бы и не потанцевать? Словом, цену себе она знала и держалась соответственно.
Фалах подал Неле пальто, и они вышли на темную московскую улицу. Редкие фонари освещали черный от осеннего дождя асфальт дороги. По ночной Москве Фалаху гулять не приходилось, да и Москву он знал еще неважно.
— Слушай, Неля, — сказал он жалобно, — ты, может, одна доберешься, а?
Неля приняла его искренний вопрос за остроумную шутку и весело рассмеялась.
— Фалахчик, ты рыцарь, я это заметила сразу. И одну ты меня не оставишь. Такси! Такси! — закричала она и вытянула вверх руку.
Скрипнули тормоза, водитель распахнул переднюю дверцу. «Сейчас посажу и пойду спать», — подумал Фалах, но Неля прихлопнула переднюю дверцу, ловко открыла заднюю, юркнула в машину сама и подала руку Фалаху. Он понял, что она хочет, чтобы он ехал с ней, ему ничего не оставалось, как сесть рядом. «Может, у нее нет денег на такси, а попросить ей неудобно, — мелькнуло в его голове, — ну, да ничего, не обеднею, провожу и с этой же машиной назад. Еще выспаться надо, как никак, с утра занятия». Он в своих мыслях не обратил внимания, что рука Нели лежала на его колене и вздрогнул, когда она весело сказала: «Вот и приехали!» Машина въехала во двор большого дома, осветив фарами облицованный гранитными плитами цоколь здания. Фалах полез в карман за бумажником, но Неля опередила его и протянула водителю пять рублей. На счетчике — Фалах обратил на это внимание — было два рубля сорок три копейки. Шофер стал отсчитывать сдачу, но Неля сказала: «Не надо, спасибо!»
«Она решила оплатить мой обратный проезд», — подумал Фалах и вылез из машины, чтобы выпустить Нелю. Но она вышла и захлопнула дверцу машины. Фалах не знал, что и думать.
— Пошли, — сказала Неля, взяла растерянного Фалаха под руку, и они стали подниматься по широкой лестнице спящего дома. На втором этаже возле квартиры № 4 Неля остановилась, сняла с плеча сумочку, привстала на носки — она была пониже Фалаха — нежно обняла его и крепко поцеловала. Фалах чуть не задохнулся от ее долгого и сладкого поцелуя.
— Сейчас пойдем к нам, и ты у нас переночуешь, — шепнула она, открывая дверь.
Фалах нерешительно вошел в квартиру.
— Знаешь, Неля, я все-таки пойду. Ребята будут беспокоиться. И твоих домашних неудобно стеснять.
— Ну, знаешь, — рассердилась Неля, — брось ты свою деревенскую стеснительность. Ты у меня дома и изволь слушаться хозяйку. Разувайся, проходи и ничего не бойся. Да, да, не бойся, потому что никого дома нет и сегодня не будет… Если не веришь, иди проверь сам.
И Фалах пошел по комнатам. В доме, действительно, кроме маленькой собачонки, не больше ботинка сорок второго размера, никого не было. Фалах смотрел широко раскрытыми глазами на картины, на ковры, резную мебель, за стеклянными дверками шкафов сверкала хрусталем и позолотой диковинная посуда. Такого он себе и представить не мог.
— Неля, — вымолвил Фалах, — где мы? Мне кажется, что я в каком-то музее.
Пока Фалах осматривал квартиру, Неля успела переодеться в блестящий, сверкающий шитьем шелковый халат и хлопотала на кухне. На серебряном подносе стояли две маленькие золотые коньячные рюмочки, позолоченные кофейные чашечки с ложечками, баночка черной икры, бутылка вина с иностранной этикеткой, масленка с маслом и тонкие ломтики хлеба. На плите закипал кофе.
— Ничего тебе не кажется, — засмеялась довольно Неля, — ты действительно в музее, где я работаю ночным сторожем.
Фалах был готов поверить ей. Ведь бывают, — он читал об этом, — квартиры-музеи, где жили когда-то известные личности, и эти квартиры надо кому-то охранять.
— И в этом музее я живу, — продолжала Неля, — потому что этот музей — наша квартира.
— Кто же твои родители, Неля? — испуганно спросил Фалах.
— А разве моя фамилия тебе ничего не говорит?
— Твоего отца зовут Хабиб Хакимович?
— Ай да Фалах! — Неля вскинула руки вверх, и широкие рукава халата скользнули к плечам, обнажив красивые руки, — я и не подозревала, что ты такой эрудит. Меня зовут, между прочим, действительно, Неля Хабибовна. Фамилия наша довольно распространенная, поэтому ребята в общем-то не подозревают, кто мой отец, и ты, пожалуйста, помалкивай, ладно?..
Фалаху стало не по себе. Мало того, что он оказался в квартире человека, известного не только в институте, но и в стране, труды которого издаются и у нас, и за рубежом, он, Фалах, сын начальника сельской почты и продавщицы сельмага, в поздний час остался наедине с дочкой знаменитого человека. Он бы с радостью убежал от греха подальше, но побоялся иронии Нели и сделал вид, что не очень-то удивлен.
— Тогда все ясно, — сказал Фалах. — Человек, у которого такие большие заслуги, может себе позволить все, что захочет.
— Да ты не знаешь папу, — улыбнулась Неля, — он весь в своей работе и только ворчит иногда на маму, которая позволяет себе все, что должен был бы позволить папа. Мама у нас, как говорят на востоке, министр двора. Ой, кофе убежал!
Пряный запах закипевшего кофе щекотал ноздри. Неля переставила кофейник на поднос.
— Открой-ка дверь направо, — сказала она Фалаху, — попьем кофе у меня в комнате, там как-то поуютней.
Комната Нели была под стать всей квартире. Фалаха поразил огромный ковер, занимавший всю стену, он спускался на софу, где, по-видимому, спала Неля, и расстилался еще по полу. Возле большого трехстворчатого окна стоял красивый письменный стол с витыми ножками и резными дверками. На зеленом сукне в беспорядке лежали учебники. За стеклом книжного шкафа — вполстены — блестели фотографии Нели разных лет; оставшаяся часть стены была увешана яркими афишами кинозвезд. На журнальном столике у софы матово поблескивал японский магнитофон, и масса кассет пылилась тут же.
— Держи! — Неля передала в руки Фалаха поднос и освободила журнальный столик. — Теперь поставь поднос сюда и организуем маленький кейф. У меня, правда, небольшой беспорядок, но ты не смущайся.
— Что ты, у тебя здесь очень здорово, — слукавил Фалах. Привыкший к домашнему порядку, он сразу заметил неубранную на софе постель с измятым одеялом, скомканной подушкой и сбитой в угол простыней, на журнальном столике лежала пыль. «Тебя бы в нашу деревню, да на выучку к моей матери», — беззлобно подумал Фалах.
Неля, видимо, почувствовала неискренность в его восторге.
— Ладно, чего там, вижу, что осуждаешь меня, небось думаешь — ну и неряха. А я просто утром проспала и не успела прибраться. Присаживайся, перекусим немного, я что-то проголодалась…
Фалах осторожно присел на краешек софы.
— Неля, — нерешительно спросил он, — а где твои родители? — Фалах подумал, что они могут вот-вот нагрянуть, застанут его наедине с их дочкой, могут подумать невесть что, и его выгонят, и Неле попадет.
— Боишься, что придут?
— Боюсь, — сознался Фалах.
— Не бойся, трусишка, нет их в городе, все на даче. Они не то, чтобы ночью, и днем-то редко приезжают. А приедут, тоже ничего страшного; нет у нас такого порядка, чтобы по комнатам ходить и проверять, кто у кого сидит. Пей кофе, — и она протянула ему чашку, — и ешь.
Неля намазала ломтик хлеба маслом и покрыла толстым слоем черной икры.
— Ешь, — повторила она и подала ему бутерброд.
Они пили кофе, сидя напротив друг друга. Испуганные глаза Фалаха ловили смеющийся взгляд Нели. Вот так, наедине с девушкой, он был первый раз. Неля включила магнитофон и подсела к Фалаху. Она потянулась к нему теплым зовущим телом, обняла за плечи.
— Какой ты хороший, — шепнула она. — Какой желанный…
…Лежа на больничной койке, вспоминая давно минувшее, Фалах неожиданно для себя вдруг подумал, что Неля и Гасима чем-то неуловимо похожи друг на друга. Нет, не внешне, и уж, конечно, не судьбой.
Неля — москвичка, дочь ученого, единственный ребенок в обеспеченной семье, а Гасима рассказывала, что родилась третьей, а всего в их деревенской, простой семье было семеро детей.
За Нелей всю жизнь ухаживали няньки, и одевали ее родители всегда в самое-самое, а Гасима росла под присмотром старших и сама нянчила тех, кто родился после нее. И воду носила она с малолетства, и полы мыла, а одевалась как все в деревне, — чистенько, заштопано и — ладно. Это уж потом привередливой стала.
На Нелю родители надышаться не могли, а Гасиме порой здорово доставалось от хмельного отца, заготовителя шкур, рябого Шарафа.
А вот красивы были обе, по-своему красивы. И Неля — изящная, немного бледная, по-аристократически подтянутая. И Гасима — крепкая, ладная, с природным румянцем.
Казалось бы, что общего между ними? А вот поди ж ты — обе были так легки в общении, так привлекательны, что останавливали на себе взгляды не одного мужчины. Ну, хорошо — Неля, тогда он был еще глупым неискушенным мальчишкой. А Гасима? Как он позволил так безоглядно вскружить себе голову? Зачем потакал ей во всем? Не поддайся он ее уговорам, не лежал бы он сейчас на больничной койке и не думал бы горькую думу о неминуемом позоре, когда все выяснится. А не дай, как говорится, бог — не выживет мотоциклист, ждет его, Фалаха, тюрьма. Уж работники ГАИ установили, поди, что он был нетрезв, да и медики, наверное, заметили это.
…А придет Роза! Что он ей скажет? Сердце Фалаха оборвалось, когда он подумал о Розе. Роза сама уже чувствовала в последнее время, что с Фалахом творится что-то неладное. Правда, Фалах всегда находил оправдания своим похождениям, и Роза верила ему. Но тут уж не оправдаешься. Роза, конечно, после всего случившегося подаст на развод, заберет Розалию, дочку, дороже которой у Фалаха никого не было… И зачем тогда жить?
Эх, Фалах, Фалах… Надо было думать, что ты делаешь! Заранее думать, а не потом локотки кусать. И разве жизнь тебя уже не учила? С той же Нелей…
… Смелости Фалаху хватило только на то, чтобы нежно обнять Нелю за плечи и поцеловать ее белые локоны над ушком. И тогда Неля вспорхнула с софы, принесла и разлила по рюмкам коньяк.
— Слушай, ты когда-нибудь пил кофе с коньяком?
— Нет, — признался Фалах.
— Ну, так вот. Кофе мы с тобой уже выпили, а про коньяк забыли. Но ничего, как нас учили в школе, от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Тем более, что ты сегодня за вечер, насколько я заметила, не пил ничего. Кстати, это мне в тебе и понравилось.
— А сейчас ты хочешь, чтобы я выпил?
Сейчас хочу — и не чтобы ты выпил, а чтобы мы выпили. За то, что нам хорошо!
Неля протянула Фалаху полную рюмку, они чокнулись, и Фалах, не раздумывая, выпил все до дна. Он даже поперхнулся — коньяк был крепким. Одним глотком проглотил он протянутый ему Нелей маленький бутерброд.
А Неля только чуть пригубила коньяк и отставила в сторону свою рюмку.
Фалах, осторожный, рассудительный Фалах потерял над собою контроль и сам потянулся к Неле; она отпрянула, заигрывая с ним, а он ловил ее горячие руки, губами искал ее губы.
— Подожди, Фалахчик, — шепнула Неля и дернула за шнур торшера…
…Фалах впервые прикоснулся к девушке, к женщине, молодой, красивой, ласковой. Он был желанным, и она стала желанной ему. Впрочем все было как во сне. Ему казалось, что ничего на свете нет и никого на свете нет, кроме Нели и него, и он уже не представлял, что может быть иначе после всего, что произошло между ними. Он шептал ей ласковое слова, он говорил, какая она хорошая, несравненная.
— Я женюсь на тебе, Неля, обязательно женюсь! Ты верь мне!
Он уже не помнит, что еще говорил, но ее смеха, отрезвляющего смеха, ему не забыть.
— Ой, Фалах, какой же ты еще мальчишка, наивный мальчишка, — смеялась Неля.
— А разве женятся только наивные? — не понял Фалах.
— Да ведь я замужем, дурачок…
— Не может быть! — закричал Фалах.
— Да тише ты, Фалахчик, не волнуйся. Да, я замужем, ну и что?
— Не верю я тебе, не верю, — Фалах готов был заплакать.
Неля спрыгнула с софы, включила свет, подбежала к столу и вынула из ящика красивый толстый альбом.
— Смотри, Фома неверующий. — И она, как ни в чем ни бывало, стала показывать Фалаху фотографии своей свадьбы и рассказывать, кто там изображен.
Фалах растерялся, он понял, что Неля говорит правду, и ему вдруг стало страшно от ее невозмутимого спокойствия. Ему сделалось нестерпимо обидно за ее мужа, судя по фотографии, симпатичного молодого мужчину с добрым взглядом умных глаз. Правда, он был явно старше Нели, но ведь так чаще всего и бывает. «Догадывается ли он, что тут происходит в его отсутствие?» — мелькнуло в голове Фалаха, почувствовавшего себя преступником.