— Мне-то здесь долго лежать придется, вы как думаете, апа?
— Так ведь кто же знает, родной. По-всякому бывает. Один вроде бы и ранен тяжело, а выздоравливает, не успеешь оглянуться. А другой, с виду здоровый уже, а лежит полгода. Ты, сынок, главное, не волнуйся — как на ноги встанешь, и дня тебя здесь держать не будут. Выздоровеешь — в санаторий пошлют, там еще подлечишься. У тебя все опасности, считай, позади. А вот у парнишки, который на мотоцикле был, дела плохи — на волоске, как говорится, жизнь его…
Сердце Фалаха захолонуло, в глазах потемнело: «Бог мой! Значит, я не успел, мотоциклист попал в аварию, и я могу стать виновником его смерти…»
— Что с ним, апа? Он сильно ранен?
— Сильно, родной, сильно. Его, говорят, ударило вашей машиной и отбросило метров на пятнадцать. Смотреть на него, бедного, и то страшно.
— А операцию ему сделали?
— Операцию-то сделали, да крови он больно много потерял и головой, видно, сильно ударился. Как вчера вас привезли, так до сих пор в сознание и не приходил.
«Умрет, не миновать мне тюрьмы», — молнией сверкнула мысль, и Фалах, словно ослепленный этой страшной мыслью, обессиленно прикрыл глаза.
Сестра решила, что он просто устал от разговора, и встала:
— Отдыхай, сынок, уснуть попробуй, во сне легче проходит. — Она погладила Фалаха по голове и неслышно вышла.
Нет, теперь Фалаху было не до сна. Страшно хотелось пить. Он хотел попросить у сестры воды, но, узнав об умирающем мотоциклисте, позабыл обо всем.
Что он скажет Розе? А ведь она еще, наверное, ничего не знает и ждет его домой со вчерашнего вечера. И дочка Розалия беспокоится. Как она просила его, чтобы он приезжал пораньше. Ее «хорошо, папочка?» так и звенит в ушах. И он вернулся бы в субботу вечером, как обещал, если бы…
Фалах тяжело вздохнул. Сейчас, похоже, близко к полдню. Воскресенье…
То ли не прошло еще полностью действие наркоза, то ли дало себя знать волнение, а, может быть, вступившая в ногу тупая боль дала о себе знать, но Фалах впал в беспамятство, а потом забылся беспокойным сном.
…Сон ли то был или явь, Фалах не мог понять. В дверях одиночной камеры, где его содержали как опасного преступника, стояла дочка. Она не решалась подойти к Фалаху, в глазах ее дрожали слезы.
— Папочка, зачем ты здесь сидишь? Потому что попал в аварию, да? И был выпивши? Мне тебя очень жалко. Тебе, наверное, страшно одному? Давай, папа, пойдем домой! Я тебе спою новую песенку, которую мы выучили в детском садике. И мама будет рада, она очень, очень скучает без тебя. А я тебе обещаю манную кашу есть и молоко пить даже с пенками, и капризничать не буду. Я ведь уже большая. А чтобы тебе дома не было одному скучно, как здесь, я даже в детский садик не пойду, а буду играть с тобой. Мы поставим телевизор в твою комнату и будем смотреть мультики. А потом ты мне сказку расскажешь или книжку почитаешь, ладно? А то мне никто ничего не рассказывает и не читает. Раньше ты читал или мама. А теперь тебя нет, и мама, расстроенная, все время ходит и даже сердится ни за что, ни про что… Ну, пойдем домой, обрадуем маму! И у Венеры папа есть, у Асии тоже есть, у всех ребят папы каждый день домой приходят, одного тебя все нет и нет. Помнишь, мы с тобой в прошлом году в зоопарк ходили, там слонов видели, львов, обезьян. Там, помнишь, обезьянка маленькая была, она теперь, наверное, выросла. Вот бы посмотреть! Ведь обезьяны быстро растут, не то, что люди. А хочешь, я тебе мамину песенку спою? Она сама ее придумала. Про маленького братика, которого вы мне обещали. А без тебя, мама говорит, она не купит мне братика… Она еще, знаешь, что хотела тебе сказать? Чтобы ты не боялся вернуться домой, что она сердиться не будет, мало ли, все бывает… Ну, вставай, папа, пошли! Ну, что же ты молчишь?!
…Не в силах Фалах ни встать, ни сказать хоть слово. Да и как объяснить шестилетней девчушке все, что с ним произошло. И не только ей, самому себе… А она смотрит на него глазами, полными слез, и ждет.
И он говорит…
…Кто-то тронул Фалаха за плечо. Мелькнула мысль — пришел следователь брать показания. Фалах в испуге приоткрыл глаза. На него внимательно смотрел мужчина с красноватым, словно после недавней бани, лицом. Белая шапочка, белый халат… Доктор? Ну, конечно, доктор, тот самый, что делал ему операцию.
— Бредишь, дружок? — спросил доктор, мягко улыбнувшись.
— Наверно, — засмущался Фалах. — А что, я кричал в бреду?
— Кричать не кричали, но голос подавали. Я думал, с кем-нибудь беседуете, решил зайти. Как вы себя чувствуете, больной? Как нога?
— Спасибо, доктор, терпимо. Если не двигаться, слегка ноет, а вот если нечаянно дернешься, больно.
— Не без того, дорогой товарищ, не без того. В вашем положении это в порядке вещей. А голова не кружится?
— Кружиться не кружится, но тяжелая какая-то, и шумит в голове, точно набили ее чем-то.
— Это очень хорошо. Это значит, что сотрясения мозга вы избежали, хотя ударились головой, судя по ушибам, довольно сильно. А шум в голове — так это обычное явление после наркоза. Пошумит и перестанет, — доктор достал из кармана фонендоскоп, откинул одеяло и послушал Фалаха. — Все в порядке, больной, ничего серьезного. Главное, лежите спокойно, зря не ерзайте, не волнуйтесь. Месяца через полтора встанете на ноги, будете и ходить, и бегать.
— Через полтора месяца?! Так долго?
— Да разве это долго? У вас, голубчик, как-никак перелом. Кстати, ваша попутчица кем вам приходится?
Лоб Фалаха покрылся испариной, он не знал, что ответить.
— А сама она что сказала? — язык Фалаха еле ворочался.
— Да, знаете, как-то непонятно. Сначала сказала, что вы ей двоюродный брат. А когда мы ее попросили подежурить возле вас, пока вы в сознание не придете, отреклась, знаете ли, от родственных связей. Просто, говорит, проголосовала на шоссе, и вы любезно согласились подвезти ее до города. И дежурить возле вас она не сможет, потому что дома ждет ее маленький ребенок.
«Вот это Гасима, — с горечью подумал Фалах, — а ведь говорила, что любит».
— Да, доктор, — как можно спокойнее произнес Фалах, — эта женщина мне незнакома, так что хорошо, что она ушла.
Врача, явно, не интересовали отношения Фалаха и его попутчицы, его волновало другое.
— Поймите меня правильно, что возле больного в таком, как вы, состоянии обычно дежурит кто-нибудь из родственников или знакомых. По ночам это просто необходимо. У нас на все травматологическое отделение в данное время всего одна дежурная нянечка, одна, понимаете? Конечно, она везде поспеть не может. А кто из вашей семьи мог бы подежурить?
— Доктор, у меня жена и шестилетняя дочь…
— Как говорится, не густо. У других, знаете ли, братья, сестры, родители-пенсионеры. Так все по очереди и ходят, а что делать? С вами потрудней, дочку одну ночью не оставишь. Но друзья-то у вас есть? Соседей можно попросить присмотреть за девочкой.
«Милый доктор, — думал Фалах, — разве дело в дочке. Дочку можно было бы отправить в деревню к бабушке. Она хоть и крутого нрава, но внучку любит. Вот как жене обо всем сказать? Она ведь сразу догадается, что не простая это авария. И тогда конец семье… Да и засудить меня могут…»
Нет, не хотел бы сейчас Фалах видеть возле себя Розу.
— Я подумаю, доктор, — сказал Фалах пересохшими губами и просипел от волнения и жажды, — очень пить хочется, доктор.
— Это можно, — доктор нажал кнопку возле кровати, и в палату вошла пожилая сестра.
— Нургаян-апа, принесите, пожалуйста, больному стаканчик воды.
Сестра вышла, а доктор снова обратился к Фалаху.
— А ведь жена ваша, как я понимаю, еще не знает, что с вами?
— Не знает, доктор, — вздохнул Фалах.
— У вас дома есть телефон?
Вошла сестра, и Фалах припал сухими губами к влажному стакану. Он пил маленькими глотками, не торопясь, думая, что ответить доктору.
— Уф-ф, спасибо, Нургаян-апа, — и посмотрел на доктора. — Телефон у нас, доктор, есть… Если позвонить жене, она, конечно же, приедет. Но, как бы вам сказать… Не готов я к разговору с ней…
Доктор удивленно приподнял брови.
— Что значит — не готовы к разговору? Произошла авария. Не нарочно же вы ее подстроили…
— Разумеется… И все же, понимаете, не в аварии тут дело, все намного сложнее… В двух словах не скажешь. Мне надо подумать, прежде чем говорить с женой. Хотя бы до утра подумать… Пожалуйста, попросите кого-нибудь сегодня приглядеть за мной, я в долгу не останусь… А жене сегодня ничего сообщать не надо…
— Как знаете, конечно… Сегодня за вами присмотрят: в воскресенье много родственников дежурит у других больных. Но завтра с утра, пока жена не уйдет на работу, сестра ей обязательно позвонит. Нургаян-апа, запишите телефон больного. Ведь жена ваша наверняка беспокоится, знаете ли…
— Да, я ведь должен был приехать еще вчера вечером. На рыбалку поехал…
— Ну-ну… До свидания, и лежите спокойно, без резких движений. Постарайтесь заснуть. Больше спите — скорее поправитесь.
— Спасибо, доктор, до свидания…
Доктор вышел. Фалах хотел спросить у него про состояние мотоциклиста, но так боялся услышать худую весть, что промолчал. Все-таки в неведении есть какая-то надежда. А ее так не хочется терять, пусть самую маленькую, самую крохотную… Останется жив мотоциклист, все поправимо, а умрет… Озноб прошел по всему телу Фалаха: лишение свободы, тюрьма — вот что грозит ему, если погибнет мотоциклист.
Нет, не до сна Фалаху. Беспокойно и тревожно думалось ему. Вот он, конец его стремительного взлета. Бесславный и позорный конец, увенчанный обманом и… преступлением. И во всем виновата авария. Не случись ее, был бы сейчас Фалах дома рядом с маленьким и бесконечно дорогим существом — дочерью. Уютно хлопотала бы дома жена. И он бы, пожалуй, даже не чувствовал угрызений совести, в который раз дав себе обещание прекратить встречи с Гасимой…
Фалах даже застонал. Он впервые в жизни вдруг посмотрел на себя со стороны. И ничего утешительного не увидел.
Вчерашняя авария… Была ли она случайностью? Или это и есть закономерный, естественный конец наклонной плоскости, по которой так легко и беззаботно катился он? Когда же все это началось? Когда он ступил на эту зыбкую плоскость? Только ли вчера? Или, может быть, еще задолго до вчерашнего дня?..
Фалах рос в семье единственным ребенком. Мать его еще с девичьих лет работала продавщицей в сельмаге, отец сразу после службы в армии — начальником местного отделения связи. Оба люди на селе заметные. Жили они всегда в полном достатке, два дома поставили: зимний и летний. Зимний — огромный, десять на десять метров, в четыре комнаты, одна гостиная, что городская двухкомнатная квартира — тридцать два квадратных метра, хоть в футбол играй. Летний — поменьше, но тоже ладный, из желтых, словно янтарь, сосновых бревен. Возле ворот с выходом на улицу — гараж, каменный, отапливаемый. В гараже сначала «Москвич» стоял, лет пять на нем ездили. Потом за свою же цену продали его шабашникам с Кавказа и купили «Жигули». Мать поговаривала, что надо бы «Ниву» заиметь вместо «Жигулей». Может быть, уже и заимели… Что им стоит. Ни в чем себе не отказывают. Хоть и грызутся порой, но мать с отцом друг друга понимают. И все у них не хуже, чем у людей. А кое в чем даже и лучше. Одеваются по последней моде, а уж на столе все самое свежее, все свое. Могли бы они, конечно, покупать и масло, и молоко. Но отец любит повторять: «На службе я — интеллигент, а дома — крестьянин. А без коровы — что это за крестьянин? Никудышный крестьянин. За свежим ли молочком, за сметанкой ли куда-то бежать надо. Нам корова не в тягость, зато уж молочко не хуже магазинных сливок, а в сметане своей ложка стоймя стоит». И мясо, безусловно, можно было бы покупать — не в магазине, так у соседей, много ли нужно для троих. «Да стоит ли жить, — говорила мать, — если мясо для еды тебе кто-то отрезает». И они ежегодно сами прирезали телку, держали по семь-восемь овец, штук пятьдесят цыплят да десятка четыре гусей и уток…
… А уж как обрадовались, когда узнали в прошлом году, что их сына, их Фалаха, назначили главным инженером большого автохозяйства. «Молодец, сынок, гордость ты наша! Нам за тебя краснеть не приходится, и тебе от нас — подарок. С первого класса, как ты в школу пошел, мы на машину тебе копили. У нас машина есть, пусть и у тебя будет. Все, глядишь, почаще домой приезжать станешь».
И родители купили ему «Жигули».
Шоферские права были у Фалаха еще с институтских лет, но водить машину ему почти не приходилось. Имея персональную «Волгу», не стоило возиться со своей машиной. Его «Жигули» временно стояли в гараже автохозяйства. Правда, Фалаху удалось всеми правдами и неправдами добиться разрешения построить гараж вместе с двумя участниками войны в двух шагах от дома. О такой удаче можно только мечтать владельцам личных машин. А Фалах уже и кирпич выписал для постройки гаража, и деньги заплатил…
За руль своих «Жигулей» он садился очень редко, только при поездках на рыбалку или охоту. Да однажды, теперь уж он и не помнит почему, пришлось ему съездить по каким-то срочным служебным делам в Зеленодольск. Там он проехал на красный свет и заплатил штраф — первый штраф памятен, как первая любовь…
Мысли Фалаха беспорядочно прыгали. Он пытался найти хотя бы одно утешительное для себя оправдание. Но слабая ниточка надежды тут же рвалась и не было ему оправданий… Ну почему он вчера решил ехать на служебной машине, ведь собирался на своих «Жигулях»? Вот уж точно бес попутал: в последний момент переложил палатку из багажника своей машины и покатил на черной «Волге»…
Мало того, что теперь он человека покалечил, он еще и государственную машину разбил. В каком она состоянии?.. Нет, если все обойдется, если выйдет он здоровым и не угодит в тюрьму, он больше никогда не изменит своему изначальному правилу и на служебной машине будет ездить только по служебным делам. Да, если все обойдется… Он и жить начнет по-новому, теперь-то уж хорошо зная истинную цену любви и предательству…