— И что же ты?

— А что я? Не обижать же старика. Я ему и говорю — с превеликим бы удовольствием, с вами, дорогой Имярек, хоть куда, но вот руководительница нашей концертной бригады, чтоб ей пусто было, родная сестра моего мужа, она глаз с меня не спускает. Только тогда и отцепился старый мерин…

Фалах засмеялся и потянулся к Гасиме.

— Не торопись, — сказала Гасима и, отвинтив крышку бутылки, осторожно разлила коньяк по рюмочкам. — Пригубим сначала.

Соблазн был велик, но Фалах не позволял себе пить за рулем и прикрыл свою рюмку ладонью.

— Ну вот, — капризно протянула Гасима, — что тебе будет с одной-то рюмки, тебе-то, такому богатырю?

Но Фалах решительно покачал головой.

— Нет, не уговаривай. Что я, коньяка не пил? Когда можно, не отказываюсь, а сейчас, сама понимаешь, нельзя. Ты выпей, а я с удовольствием икорочки поем.

— Все! Убедил! — сдалась Гасима. — Ты прав, но я, к счастью, не за рулем и в этом раю, с твоего позволения, немножечко выпью. Эх, Фалахчик, живем-то один раз. Вот нынешний день — его уже не вернешь. Хоть плачь, хоть умри, он больше никогда не повторится. Я пью за этот день!

Мелкими глотками Гасима осушила рюмку. Фалах протянул ей конфету. Гасима тряхнула головой.

— А! Где рюмка, там и вторая. За тебя, Фалах! — и она одним глотком опрокинула еще рюмку коньяка. Пьянил воздух, пьянил коньяк, пьянила близость любимого.

— Ты — самый хороший, самый красивый, самый сильный, — зашептала Гасима, прижимаясь к Фалаху…

…— Посмотри, какой закат! — воскликнула Гасима, вылезая из палатки.

— Уже закат? — удивился Фалах.

— Хорошее время быстро летит, — вздохнула Гасима.

Фалах тревожно посмотрел на небо, его заволакивали тяжелые, серые облака, предвещающие дождь. Надо было успеть до дождя собраться и выехать из леса, иначе по раскисшей дороге не выберешься отсюда. Он занервничал, хотел разобрать палатку. Но Гасима удержала его.

— Сразу паниковать, да? Пока эта туча дойдет до нас, мы успеем и поесть, и попить, и на асфальт выехать. Я проголодалась ужас как, и в горле пересохло. Посидим хоть еще немножечко, а, Фалах? — Она потянула его к скатерке со снедью.

Фалах остановился в нерешительности. Испытывая неловкость перед Гасимой за свою суетливость, он не стал настаивать на своем. У запасливой Гасимы нашелся к тому же термос с горячим чаем.

— Это тебе, — сказала Гасима, наливая Фалаху в крышку термоса чаю, — а это мне, — и она наполнила рюмку коньяком. — Будем!

Фалах снова протянул Гасиме конфету, но она только помахала ладошкой у рта:

— Вот еще одну, чтобы голова не болела, а потом и закусить можно.

И Гасима выпила еще рюмку. И засмеялась, и снова потянулась к бутылке, но Фалах удержал ее руку.

— Не много ли, красавица? Давай все-таки собираться. Мне по дождю в лесу ехать что-то не хочется. — И он принялся убирать со скатерки.

Но Гасиму уже трудно было остановить. Обнимая Фалаха, она пьяно шептала:

— Ну, Фалахчик, не торопись так, мой желанный, мой единственный! Еще успеешь вернуться к своей Розочке. Подумай, ну когда мы с тобой встретимся следующий раз? Ну, посидим еще, ну немножко…

— Гасима, — попробовал успокоить ее Фалах, — Гасима, на сегодня хватит. Ты и так уже захмелела, а у тебя ведь концерт впереди. Как петь будешь?

Гасима непонимающе смотрела на Фалаха. Ее синие глаза, обычно такие лучистые, помутнели. Она качнулась и упала бы, если бы Фалах не подхватил ее.

— Во-о пер-рвых, я сегодня ни на какой ко-о-н-церт не еду, — пролепетала Гасима. — А, во-вторых, откуда ты взял, что я захмелела? Неужели ты думаешь, что Гасима может захмелеть с каких-то трех рюмок? Дай-ка сюда бутылку, да вот посмотри-ка…

Фалаху следовало силой увести ее в машину, пусть бы даже она обиделась, пусть. Мог бы он и разбить бутылку, в конце концов. Ни на то, ни на другое у него не хватило решимости. Он своими руками налил Гасиме еще рюмку. Он надеялся, что она обмякнет, задремлет.

— Ты приляг пока в машине, — сказал он Гасиме, — а я уложу палатку.

— Чтобы я днем спала? — возмутилась Гасима. — Да я и ночью не всегда сплю! А коньяк я допью, вот посмотришь, и мне ничего не будет, ни-че-го. Понял?

Фалах понимал одно: пить Гасиме больше нельзя. Но в хмельном азарте, дразня и насмехаясь над ним, она упрямо тянулась к бутылке и, казалось, ничто не могло остановить ее.

Тучи черной куделью обволакивали небо, невдалеке раскатисто прогремел гром. Надо было торопиться.

И тут Фалах, не отдавая отчета в том, что он делает, схватил бутылку и залпом выпил все, что там оставалось. Он пил назло Гасиме и думал, что она по крайней мере расстроится. Но Гасима неожиданно обрадовалась, бросилась к Фалаху с объятиями и стала осыпать его поцелуями.

— Вот это по-мужски! А то уговаривай его, как бабу! Фалах, ты молодец! Во всем молодец! Я тебя люблю!

Но Фалаху было уже не до любви. Молнии сверкали над головой, громыхал гром, и первые крупные капли дождя застучали по листьям. Фалах в сердцах оттолкнул Гасиму, сдернул палатку и комом сунул ее в багажник.

— Хочешь ехать, садись, — сказал он резко и, позабыв про скатерть на пне, сел за руль.

Прямо над головой полыхнула молния с таким грохотом, что Гасима на миг протрезвела и испугалась.

— Едем, едем скорее, — сказала она непослушными губами и юркнула на переднее сиденье рядом с Фалахом. На машину обрушился ливень — Фалах включил «дворники».

Ему не надо было разрешать пьяной Гасиме садиться рядом, пусть бы дремала себе на заднем сиденье, но Фалах побоялся истерики, да и дождь не на шутку разошелся.

Выехали они вовремя, земля не успела раскиснуть, и машина, хотя и буксовала слегка, выкатилась вскоре, к радости Фалаха, на асфальт. Фалах взмок от напряжения, пока вел машину в лесу, он слишком хорошо понимал, что это значит — застрять на лесной размокшей дороге. Но теперь не страшно — пусть хоть сутки льет дождь, хоть двое.

Одно нехорошо — давал о себе знать проклятый коньяк. По телу расплылась убаюкивающая теплота, стали мягкими веки, и Фалах остановил машину на обочине. Надо было прийти в себя. Он расслабился, ему вдруг стало весело и от хорошо проведенного дня, и оттого, что удалось вовремя выехать на асфальт. Не хотелось двигаться… Не хотелось ни о чем думать… Хотелось спокойно поспать… Ну хоть немножко… Нельзя! — кольнула мысль. — Нельзя! Ведь надо еще отвезти Гасиму в ту деревню, где у них сегодня концерт, потом надо ехать в город. Поставить машину в гараж, потом — домой… Выходит, километров сто, не меньше, никак не меньше. Фалах глубоко вздохнул, открыл дверцу и подставил голову под дождь. «Бесплатный душ», — улыбнулся он про себя. Ему захотелось созорничать и приложить влажную ладонь ко лбу Гасимы, но он побоялся ее испугать. Гасима спала, уронив голову на грудь, и ничто ее не беспокоило. Жалко было будить ее, но Фалах не знал, где остановилась их концертная бригада.

— Гасима, проснись на минутку, — Фалах потряс ее за плечи. Гасима вздрогнула и испуганно открыла глаза.

— Что-нибудь случилось? Машина сломалась?

— Куда тебя везти, милая? Где вы сегодня выступаете?

— Сегодня? — непонимающе спросила Гасима.

— Сегодня, моя дорогая. Куда прикажешь везти?

Гасима потерла кулачками глаза и рассмеялась.

— Сегодня в Казань, и только в Казань!

— В какую Казань? Очнись! Разве у тебя сегодня нет концерта?

— Нет, Фалахчик мой, нет. Мы вчера дали последний, и наши, наверное, уже давно в Казани, они должны были выехать еще днем…

— Тогда другой разговор, — обрадовался Фалах. — Знал бы, не будил тебя. Глядишь, вернулась бы домой, как стеклышко.

— А зачем как стеклышко?

— Ну, знаешь, мужу все-таки приятнее встретить трезвую жену…

— Во-первых, я и так трезвая, а, во-вторых, я не думаю, что он будет трезвее меня. А подремать, подремлю с удовольствием, — и Гасима сладко потянулась.

Фалаха всегда удивляло, как легко и беспечно могла эта хорошенькая женщина выказывать свое пренебрежение к мужу.

— Дремли, сколько угодно, — неожиданно жестко сказал он, — но прошу только не разговаривай со мной. Сама видишь — дорога скользкая.

— О господи, очень мне нужно с тобой разговаривать, — обиделась Гасима, — слова от меня не услышишь до самой Казани. Тоже мне — джентльмен… И она демонстративно отвернулась, замурлыкала что-то себе под нос, а вскоре задремала.

Машина, мягко пружиня, бежала по мокрому асфальту. Дождь кончился, в приоткрытое окно приятно струился поток чистого промытого обильным дождем воздуха. Казалось, дождь обмыл заходящее солнце, и каждый лучик сверкал ярче обычного, дробясь в ветровом стекле.

Встречных машин было мало, и Фалах спокойно вел машину, удерживая стрелку спидометра на 80–90 километрах. Вот уже и Дербышки… Значит, меньше, чем через час — Казань. Гасиму он высадит на трамвайной остановке у Компрессорного (по городу — от греха подальше — он ее не возил), быстренько сгоняет в гараж, поставит машину и — домой, к дочурке, к жене. «Где рыба?» — спросит жена, а он улыбнется и разведет руками. — «Увы, на этот раз не повезло, — скажет он. — Вот вернулся без рыбы. Не все коту масленица. Другие рыбаки вообще из шести рыбалок только один раз с рыбой возвращаются». «Ну, разве что», — согласится жена. «И кроме всего, — тут Фалах перейдет в наступление, — не ты ли меня не отпустила с вечера, да и с утра надулась? Уехал-то я поздно, а там уж какая рыбалка…» И виноватой окажется жена…

От мысли, что все складывается как нельзя лучше, — вот ведь и машину он ведет как заправский профессионал, — Фалах счастливо заулыбался, довольный своей смекалкой и сноровкой. Он, Фалах, летит по шоссе в черной «Волге», а рядом дремлет молодая красивая женщина, известная артистка, и она его любит… Его, Фалаха. А что, разве он не достоин любви?

И Фалах даже запел, правда, негромко, от переполнивших его чувств:

Напевая, он не заметил, как сбавил скорость, и посмотрел на спидометр только тогда, когда мимо прогрохотал, обгоняя его «Волгу», груженный бетонными панелями «КамАЗ». От шума обгоняющей машины проснулась Гасима. Она посмотрела на удаляющийся «КамАЗ», потом на Фалаха и звонко рассмеялась:

— Ну, дорогой мой водитель, этого уж я от тебя не ожидала. Ладно бы «Волга» или «Чайка», но дать обогнать себя какому-то грузовику, да на таком шоссе, да с такой пассажиркой…

Наверное, надо было отшутиться, но слова Гасимы задели самолюбие Фалаха. Он не любил, когда его обгоняли, предпочитал обгонять сам, и, резко прибавив скорость, Фалах стал нагонять «КамАЗ». Но шофер «КамАЗа» был, видимо, тоже не из тех, кто уступает без борьбы лавры первенства. Мощная, приблизившаяся было машина стала снова удаляться. Фалаха охватил азарт гонки. А Гасима, казалось, готова была бежать впереди машины. Она подбадривала Фалаха, как неистовый хоккейный болельщик свою проигрывающую команду:

— Ну, давай-давай, ну еще немного! Вот как мы его! Давай, Фалах!

И Фалах дал… Через несколько минут бешеной гонки машина Фалаха прошмыгнула мимо огромного «КамАЗа» и вырвалась вперед.

— Ура! — Гасима подпрыгнула от радости и, позабыв обо всем на свете, кинулась на шею Фалаху с объятиями и поцелуями. Краем глаза Фалах заметил встречного мотоциклиста. На миг тело Гасимы закрыло ему обзор. Фалах с силой оттолкнул Гасиму, рванул вправо и отчаянно затормозил. Перед глазами вырос необъятной ширины столб…

2.

…Фалах приоткрыл глаза. Высоко над ним белел потолок. Было очень тихо в большой и светлой комнате. «Где я? Что со мной? Уж не снится ли мне все это?» — мелькнула мысль, и появилось желание стряхнуть сон, вскочить. От резкой боли в левой ноге Фалах вскрикнул и едва не потерял сознание — и от боли и от вида своей ноги, подвешенной над спинкой кровати на каких-то блоках.

Он все сразу вспомнил. Видениями поплыли перед глазами встречный мотоциклист, удар, носилки, уколы… Он вспомнил, как умолял врача: «Не отрезайте ногу, пожалуйста», и как врач приказал: «Наркоз!», и счет: один, два, три… А потом — полный провал памяти. Что же было? Ногу не отрезали, это ясно, это уже хорошо. Гасима! В машине скорой помощи она сильно стонала: «Умираю, умираю…» Была жива, наверное, спасли. А вот сможет ли она выступать? Артистка должна быть красивой… Гасима, Гасима… Ну, что его, Фалаха, понесло за ней бог весть куда? Надо же было дурню исполнить бабью прихоть… Фалах аж застонал от обиды на себя.

В палату вошла пожилая сестра и обрадовалась, увидев раскрытые глаза Фалаха:

— Очнулся, сынок? — она взяла его за руку, проверила пульс, по-матерински нежно вытерла пот со лба. — Как себя чувствуешь, родной?

— Спасибо… — Фалах не узнавал своего голоса, в горле было сухо, и Фалаху казалось, что он спит. — Когда не двигаюсь, ничего, терпимо. А стоит шевельнуться, боль в ноге адская, и в голове шумит.

— Скажи, слава аллаху, жив. А боль можно и потерпеть, сынок…

— Потерплю, апа, потерплю. А в какой я больнице, апа?

— В двенадцатой, родной.

— А вы не знаете, хромать я не буду?

— Не будешь, родной, не будешь. Срастется твоя нога и будешь бегать как прежде. Повезло тебе — операцию сам Марсил Хатипович делал, а это лучший хирург в городе. После его операций и не такие больные бегают… Так что считай себя счастливчиком, сынок.

— Апа, со мною вместе женщину привезли. Вы не знаете, как она?

— Ты это про артистку, сынок?

— Да, да, про нее.

— С ней все в порядке — стеклом ее немного поцарапало, да руку слегка вывихнуло. Сделали ей перевязку, вправили руку и домой отправили, даже не положили ни на день. Что таких-то в больнице держать, когда и тяжелым другой раз мест не хватает.