Вакиф Нуруллин РАСПЛАТА Повесть

Перевод Светланы Гильмутдиновой

1.

Гасима нервничала. Она ждала Фалаха, который должен был приехать еще вчера вечером, но почему-то не приехал. И сегодня с утра она шагала взад и вперед вдоль садовой ограды, беспокойно поглядывая на шоссе. Но вот показалась машина. Гасима облегченно вздохнула и, посветлев лицом, радостно замахала рукой.

Машина подкатила, Фалах распахнул дверцу. Гасима легким поцелуем коснулась его щеки.

— Молодец… — почему-то шепотом сказала она. — Все-таки приехал, молодец. — Она облизнула пересохшие губы. — Ты подожди, я мигом за вещами, и весь день наш!

Уже через минуту Гасима вернулась с чемоданом и впорхнула в машину, быстро, уверенно, как умела делать только она.

Фалах с любопытством смотрел на эту красивую молодую женщину.

— Куда прикажете ехать? — он шутливо склонил голову, выражая готовность выполнять любые ее приказы.

— Во-оон туда! — Гасима беспечно кивнула в сторону леса, темневшего в четырех-пяти километрах от деревни. Она была в веселом возбуждении, в глазах бегали чертики.

— В лес, так в лес, — согласился Фалах. — Только, наверное, сначала в магазин заедем. А то… — он замялся в смущении и, словно подыскивая слова, неловко договорил, — я не успел ничего купить.

— Зато я успела, — улыбнулась Гасима. — Я знала, что ты налегке приедешь и обо всем позаботилась сама. Так что, милый, ни о чем не думай, гони без остановок в лес!

— До чего же ты умна! У тебя просто мужская смекалка. Парнем бы тебе родиться! Ошиблась природа, осечку дала. А?

Уловив иронию в его словах, Гасима беззлобно кольнула его:

— Поневоле умной станешь, если с такими, как ты, недотепами дело иметь приходится.

Фалах почувствовал себя уязвленным, но промолчал, только машина пошла быстрее. Гасима опустила было стекло — пыль темной струйкой потянулась в кабину. Пришлось снова поднять стекло.

— Кстати, не мешало бы тебе извиниться. Ну, конечно, если ты джентльмен.

Как всегда, переход из одного настроения в другое у Гасимы был неожиданным. Только что беспечно веселая, она обиженно надула губки и искоса поглядывала на Фалаха.

— За что? — удивился он. — За то, что я, как мальчишка, примчался по первому твоему зову, оставив дома любимую жену и ребенка?

— Но ведь ты обещал приехать еще вечером. Я всю ночь прождала тебя, волновалась. Глаз не сомкнула, думала, вот-вот приедешь.

— Твои волнения, по сравнению с моими, пустяки, — Фалах досадливо поморщился, не так-то легко ему было вырваться из-под бдительного ока жены. — Ты думаешь — это так просто: сел и поехал. Я и сегодня-то еле удрал из дома. Мы приглашены на свадьбу родного брата Розы и должны были идти в гости…

Никакого брата у жены Фалаха, Розы, не было и выдумал он его на ходу, чтобы придать больше значительности своему приезду. Но Гасима знала себе цену. Ее ничуть не тронул «героизм» Фалаха, она стояла на своем:

— И все-таки ты должен извиниться, — сказала она. — Ну хотя бы, чтобы сделать мне приятное.

— Ну, тогда пожалуйста. Гасима, милая, дорогая, прости меня! — слегка дурачась, продекламировал Фалах.

— То-то же, — проворковала Гасима. — Видишь, как немного нужно женщине — скажут нам ласковое слово, и мы, дурочки, таем от счастья.

Ее хорошенькое лицо тут же засияло, даже следов мимолетной обиды не осталось. А Фалах почувствовал вдруг, как поднимается в нем какое-то непонятное, глухое раздражение. А, может, это было беспокойство, чувство неловкости перед Розой за спектакль, разыгранный им вчера вечером и сегодня утром, неловкости, которая так и не проходила?

Машина, вздрагивая на сухой выезженной колее, приближалась к лесу.

— Слушай, Фалах, а у вас с Розой была свадьба?

Только Гасима умела с такой наивной беззастенчивостью задавать самые нелепые и неуместные вопросы.

Фалах даже вздрогнул от неожиданности. «Не до свадьбы нам было», — чуть не сорвалось с его губ. Но, Фалах знал, Гасима не тот человек, с кем можно делиться наболевшим. Она не посочувствует, только посмеется. А мужчину либо любят, либо над ним смеются. Фалах же не мог допустить, чтобы над ним смеялись. Узнай Гасима всю правду, она бы уж поиздевалась над ним, уж дала бы волю своему острому язычку. И он опять соврал Гасиме.

— А как же без свадьбы? Такой пир закатили! До сих пор нашу свадьбу вспоминают. Не день, не два — целую неделю гуляли!

— Вот здорово! Какой ты счастливый, — вздохнула Гасима. — У меня вот не было свадьбы. А я еще девчонкой о своей свадьбе мечтала. Представляла себя в белоснежном платье… кружевная фата… И все мною любуются, как драгоценным камушком в золотом колечке. Как о счастье, мечтала о свадьбе. А ничего такого у меня не было. И счастья большого не выпало. И замуж я вышла не как все люди. Да ты сам все знаешь…

— Дите ты, дите, нашла о чем жалеть! Разве в свадьбе дело? Сколько таких, что угрохают на свадьбу две, а то и три тысячи, а потом и двух недель не живут — разводятся. А ведь вы, хоть и без свадьбы, шестой год живете, и вроде ничего, мне кажется, неплохо живете.

— Вот именно — ничего, — бросила Гасима, опять начиная обижаться.

— Не гневи бога, Гасима. С твоим Гильфаном можно жить. Кто бы согласился такую разъезжающую жену иметь? Другой бы тебя так прижал, ты бы и пикнуть не посмела. А твой Гильфан терпит. Нет, это ценить надо.

— Я понимаю, кому как не тебе его ценить. А мне не за что. Уж пусть бы лучше держал крепко и не пускал никуда.

— Думаешь, лучше?

— Фалах, не надо, — начала по-настоящему сердиться Гасима. — Ты что, телок непомнящий? Или забыл, как мы все вместе ездили шашлыки жарить? Скажи, вот ты оставил бы наедине с малознакомым мужчиной жену свою? А сам ушел бы с другой женщиной «грибы искать»? И пропадал бы чуть ли не полдня? А ему хоть бы что. Ему бы только баян в руки да напиться, забыть обо всем на свете!

— Ну, Гасима, вспомни, ты же сама его подначивала. А сейчас, как прокурор, рассуждаешь. Удержала бы его от водки, если слабинку его знаешь.

— О, дорогой, разве тот мужчина, кого женщина удерживать должна. Да и то, сколько уж с ним говорила я, и по-хорошему, и по-плохому. Все без толку, все как об стенку горох, как с гуся вода. Водка да баян, баян да водка — вот и вся его жизнь.

Машина въехала в лес. Листья придорожного кустарника скользили по стеклу. Фалах ехал на малой скорости, высматривая подходящую полянку.

— Чуть подальше будет чудесное место, — тронув его за плечо, сказала Гасима. И опять он удивился быстрой перемене в ее настроении. Словно и не было только что неприятного разговора. Она восторженно смотрела на лес и даже подалась вся вперед в ожидании радости, в ожидании чуда.

— Так, так… Ты что, успела уже побывать в этом лесу? И с кем же? — Фалах иронизировал, и ирония его звучала совсем небезобидно, скорее задиристо, даже зло. Ему хотелось рассердить Гасиму, но она пропустила мимо ушей и даже не заметила его злости. Гасима беззаботно засмеялась.

— Представь себе, я действительно успела уже побывать в этом лесу. И к тому же, ты прав, с «кем-то» — с нашей бригадой! Вчера, когда ехали на концерт, проезжали этот лес и увидели ну просто сказочную поляну. Сам увидишь. Уж как упрашивали шофера хоть на пять минут остановиться — полюбоваться лесом, воздухом подышать. Куда там. Такой сознательный попался: «Не то что на пять минут, а и на пять секунд остановить не могу, говорит. Каждая, говорит, минута дорога. Сами знаете — страда». Ну, как на митинге. Такой чудак, пролетел мимо и не притормозил даже. А мне так захотелось побродить по этой поляне, с тобой побродить… Вот я и позвонила тебе…

Поляна, о которой говорила Гасима, была действительно чудесной. Она вытянулась вдоль лесной дороги аккуратным, будто подстриженным, лужком. Густая трава пружинила под ногами, как мягкий ковер. Лето кончалось, август был на исходе, но солнце тепло пригревало и эту поляну, и желтеющие березы на опушке, и спрятавшиеся за ними трепетные осины, и густой орешник. Уже тронутые осенью деревья веселым хороводом окружали зеленую лужайку.

Фалаха охватило озорство. Он почувствовал себя подростком. Ему захотелось сбросить пиджак, разуться, пробежаться босиком, кувыркаться, как в детстве, до изнеможения, а потом лечь, уставясь в небо, и вдыхать запахи лесного разнотравья.

Фалах расстегнул пиджак.

— Подожди, мой милый рыцарь, — Гасима обняла его за плечи. — Не торопись. Давай обойдем всю поляну.

Она взяла Фалаха за руку и, как маленького, повела его за собой. Лесной воздух — прохладный и легкий — пьянил и успокаивал одновременно. Все житейские заботы, которые угнетали, висели грузом на душе, вдруг отодвинулись, отпуская из своих тисков, снимая напряжение и раздражительность. Женской интуицией Гасима чутко уловила перемену в Фалахе.

— Ну как, стоило ехать сюда из твоей Казани? — лаская голосом, спросила она.

— Спасибо, дорогая! Тысячу раз тебе спасибо. Светлая ты голова!

Фалах потянулся к Гасиме, чтобы поцеловать ее. Но она мягким движением отодвинулась и приложила палец к губам:

— Тсс, мы не одни, дорогой, на нас смотрят!

В самом деле из зарослей орешника на поляну вышли две женщины. Они, поглядывая в сторону Фалаха и Гасимы, направились к дороге.

— Подожди меня здесь, — сказал Фалах. — Может, отъедем немного в сторону? Вон в орешнике палатку поставим.

— Только не здесь, — возразила Гасима. — Поищем местечко поукромнее. Не может быть, чтобы в таком лесу не нашлось еще такой же красивой поляны.

Фалах залюбовался ею. Как послушный ребенок, Гасима вопрошающе смотрела на него, взгляд был ласковый, теплый, как все, что окружало в этот миг Фалаха. Конечно, он был согласен с ней, и они поехали по тележной колее, еле приметной из-за высокой травы. Мотор урчал, словно лесной зверь, машина медленно ползла по узкому коридору густого подлеска.

А потом деревья расступились, открывая всю залитую солнечным светом поляну. Фалах чуть прибавил скорость, но тут же затормозил: и он, и Гасима замерли от неожиданного зрелища.

На краю поляны, как на арене, бились два громадных лося. Из-под копыт мелкой пылью летела земля, оседая струящимся на солнце ореолом. Лоси сцепились сильными рогами, наседая друг на друга, и ничего вокруг не замечали. Немного в стороне стояла лосиха. Весь ее вид выражал полное безразличие к происходящему. Мягкими губами она забирала листья осины, словно ее ничто больше не заботило, кроме желания хорошо поесть. Словно и не из-за нее вовсе сошлись соперники. Она даже не смотрела в их сторону.

Один из лосей — бородатый, с огромными ветвистыми рогами, с широкой мощной седою грудью — был явно старше другого. Он уверенно наступал, стараясь подмять молодого. Но молодой лось, более увертливый и гибкий, не хотел уступать своему грозному сопернику, хотя силы его, видимо, были уже на исходе и неумолимая развязка приближалась к концу.

«Не упрямься, юнец, — думал Фалах, сочувствуя молодому и жалея старого. — К будущей осени окрепнешь, нагуляешь силу, опытнее будешь и — лосиха твоя. А у старого — это, быть может, последняя победа на его веку…» — И спасая изнемогающего, но не сдающегося лося от презрения лосихи, Фалах пронзительно свистнул.

На какую-то секунду лоси замерли. И молодой тут же, словно только и ждал спасительного сигнала, сорвался с места и вихрем умчался в лес. А старый, не торопясь, подошел к лосихе. Та, прекратив, наконец, еду, прильнула к лосю, головой потерлась о его шею, шепнула ему что-то на ухо, и они потрусили бок о бок по заросшей просеке.

— Ну что ты наделал, — рассердилась Гасима, — кто тебя просил их вспугивать? Пусть бы бились до победного!

— А ты разве не видела, что худо было молодому?

— Зато ты все видишь! Может, он нарочно поддавался, чтобы вымотать старого, а потом победить, а? Эх, ты, жалостливый… Да такое раз в жизни увидеть можно…

— Не сердись, Гасима, — улыбнулся Фалах, — представь себе: идет сейчас эта парочка по лесу, лосиха прильнула к тому, кто доказал силой свою любовь к ней, и шепчет ему ласково, мол, не устал ли он, и хвалит его за силу, мужество, за то, что не спасовал перед молодым.

— Ты думаешь, звери могут разговаривать? — удивилась фантазии Фалаха Гасима.

— А почему бы и нет? Разве ты не видела, как лосиха потянулась губами к уху старого лося?

— Нет, я видела, как лосиха стала ласкать своего суженого.

И Гасима обхватила шею Фалаха тонкими сильными руками.

— Лось ты мой ласковый, — шептала она, целуя Фалаха. Он сжал Гасиму в объятиях, но она выскользнула из его рук.

— Ой, закрой глаза, пожалуйста, или отвернись, я приготовлю тебе сюрприз, милый. Только не подсматривай, хорошо?

Гасима достала из машины чемоданчик и побежала на поляну.

— Ладно, потерпим, и ты не подглядывай, — пошутил Фалах, доставая из багажника палатку, колышки и топорик.

Он стал ставить палатку, а краешком глаза видел, как Гасима что-то расстилает на пне. Фалах не успел натянуть и первую распорку, когда Гасима присела перед ним в изящном реверансе:

— Ваше высокопревосходительство, мой возлюбленный принц Фалах, пожалуйте к столу!

Там, где поляна небольшим мысиком убегала в лес, на широком пне, застеленном маленькой красивой скатеркой, красовалась бутылка коньяка с полным созвездием на этикетке, поблескивала в баночке черная икра, высились горкой нарезанное мясо и ломтики хлеба, лежала красивая коробка конфет «Татарстан» и прижались друг к другу две маленькие рюмочки.

— Вот это да! — восхитился Фалах. — Вот это забота о человеке. Гасима, дорогая, ты всегда была всемогущей женщиной, но ведь ты на гастролях, и не в Москве, а в селе. Откуда здесь такие деликатесы? Сейчас и в городе их днем с огнем не сыщешь.

— Слишком ты высокого мнения, милый человек, о своем городе. Времена-то изменились: нужную вещь сейчас в деревне купить гораздо проще, чем в городе. Да и подход к людям иметь надо. Улыбнешься председателю колхоза, он тебе и птичье молоко раздобудет, не только черную икру. Вот, к примеру, вчера после концерта в колхозе председатель устроил в честь артистов встречу, так сказать, в непринужденной обстановке. Поужинали, выпили немного. Председатель, пожилой такой дядька, но еще ничего, тоже приложился к рюмочке. А потом и говорит, мол, поедем, сестренка, на моей машине покатаемся, поля посмотрим, речку, свежим воздухом подышим. Пристал, ну ни в какую….