— Да, хотел бы, с вашего позволения, — голос мужчины звучал неприязненно.

Гасима вздрогнула, зарделась, испуганно вскинула глаза, но ее замешательство мгновенно прошло, и с завидным самообладанием она через секунду улыбалась высокому мужчине.

— Ба, дорогой, так и ты здесь? А ребенок с кем же?

— Похвальная забота любящей матери. — Мужчина не склонен был радоваться встрече с Гасимой. — Дочь у соседей, не беспокойся. Ты бы уж представила меня своему спутнику. А впрочем, не надо, я сам представлюсь. Будем знакомы — Гильфан, муж этой очаровательной ханум.

Фалах уже догадался, кто подошел к ним, и благодарил в душе аллаха, что сдержался и не отшил одного из неудачных поклонников Гасимы, как он посчитал сначала. Но как назвать себя, как представиться, чтобы выручить Гасиму и не оставить у ее мужа никаких подозрений? Он подыскивал слова для объяснения, когда Гасима сама пришла ему на выручку.

— Это Фалах Мухаметович, главный инженер крупного автохозяйства, большой и бескорыстный поклонник моего таланта, — ничего не придумывая, напрямую сказала Гасима.

— Рад познакомиться, — Гильфан кисло улыбнулся, он не очень-то верил в бескорыстность поклонников и еще меньше в бескорыстность жены.

«Какой симпатичный мужчина, — подумал Фалах, глядя на Гильфана, — и совсем не похож на беспробудного алкоголика, каким его описывала Гасима. Вот, конечно, ему бы рубаху почище да брюки погладить. А так здоровый и, судя по первому впечатлению, порядочный человек. Только в глазах у него — какая-то собачья тоска».

Фалах поймал себя на том, что сочувствует Гильфану, а себя ощущал преступником, застигнутым на месте разбоя. Чтобы как-то сгладить неловкость, он предложил отметить знакомство и выразительно кивнул в сторону буфета.

— Благодарю, товарищ, но не стоит беспокоиться. Обойдемся и без магарыча! — Гильфан положил тяжелую руку на плечо Фалаха. — А с тобой, — он обратился к Гасиме, — встретимся после концерта на трамвайной остановке. Приятного вам времяпрепровождения.

И ушел.

Фалах и Гасима молчали.

— Солидный, приятный мужчина ваш муж, Гасима-ханум, — прервал молчание Фалах.

— Вот все так думают, кто не знает. Вид у него, что говорить, представительный. А что внутри? Гниль сплошная. Уж я-то знаю, сама обманулась. — Глаза Гасимы потухли, кончики губ грустно опустились. И Фалаху хотелось больше верить Гасиме, чем собственным глазам. «Действительно, — думал он, — не зря же говорят — не все то золото, что блестит. И среди пьяниц встречаются богатыри и франты, одетые с иголочки. И разве мало алкоголиков среди интеллигенции? Сколько угодно. И расходятся интеллигенты чаще, рабочие люди поосновательнее, им некогда мерехлюндии разводить»…

И тем не менее, чувство какой-то подсознательной вины перед Гильфаном убивало всякую радость от общения с Гасимой.

А Гасима через некоторое время как ни в чем не бывало снова смеялась, шутила, ей, очевидно, было не впервой объясняться с мужем.

Во втором отделении они не только не держались за руки, но Фалах привалился к противоположному подлокотнику, с преувеличенным вниманием смотрел на сцену и с нетерпением ждал окончания концерта.

Выходя из зала, он бросил Гасиме: «Я сейчас» и прошел в курительную комнату, но когда вышел, Гасимы в фойе не оказалось.

Они даже не попрощались.

21.

Дома его ждали с беспокойством, не ложились спать, не ужинали. Едва он открыл дверь, как дочь его Розалия бросилась к нему в объятия, поцеловала в щеку, а потом подставила для поцелуя свою мордашку. И он прижал ее к себе, поняв, как соскучился по этой непосредственной нежности шестилетней своей малышки.

— Ты почему, папочка, так долго не шел домой? — спросила она Фалаха совсем по-взрослому серьезно. — Мы тебя с мамой ждем, ждем…

— Работы было много, доченька, вот и задержался, — солгал Фалах и покраснел. Врать он не умел даже дочери.

Обычно у дверей его встречала Роза, если она была дома, и Фалах целовал её в щеку. Сейчас, спустив с рук дочку, Фалах неуверенно обнял жену, и Роза отпрянула от него.

— Фалах! От тебя пахнет какими-то женскими духами. Иди вымойся в ванной. И, пожалуйста, спи сегодня отдельно!

Так Роза никогда не реагировала на его поздние приходы. А они, хоть редко, но бывали. Однажды, отмечая день рождения своего заместителя, он вообще заявился домой в час ночи, но Роза и слова ему не сказала, хотя тоже волновалась и не ложилась спать. Она вполне удовлетворилась его ответом на вопрос: «Где был?» и вида не показала, что сердится. Но сейчас…

И Фалах — ему противно вспоминать об этом — поступил так, как поступает большинство гулящих мужей: он решил грубостью доказать свою невиновность.

— А я и не собираюсь с тобой спать! — вспылил Фалах. Разом вспомнились все передряги этого тяжелого дня, покатились лавиной, он уже не мог сдержаться.

Роза чуть не задохнулась от неожиданной и, главное, незаслуженной обиды. Она схватила Розалию на руки, бросилась в спальню и закрыла дверь. Из спальни донеслось ее приглушенное рыдание и громкий плач дочери.

Фалах уже жалел, что с его губ сорвалось злое слово, он постучал в дверь спальни, хотел хоть как-то успокоить жену и дочь, попросить прощения, наконец, но Роза не отзывалась.

«Все в жизни бывает, — пробовал успокоить свою совесть Фалах. — И все проходит, так говорили древние философы». Зато впредь он будет умнее — ну их, к дьяволу этих красивых женщин. А к Гасиме он и близко не подойдет, надо бежать от нее, бежать без оглядки.

…Но что за колдовская сила, однако, в этой женщине! Почему, почему не может он, Фалах, подчинить сердце свое разуму? Какая необъяснимая телепатическая связь соединила их души, какие сумасшедшие биотоки? И чем он, Фалах, оказался ей милее собственного мужа, от которого, наверняка, другие женщины без ума? Но, по совести сказать, какому мужчине не понравится, когда красивая женщина предпочитает его другим мужчинам? Особенно такая, как Гасима.

Фалах, спавший в гостиной на диване, утром решил все-таки уладить семейный конфликт, пытался заговорить с Розой, но она, словно язык проглотила, словно не слышала его и не видела. Молча приготовила завтрак, молча подала. Обида ее за ночь не только не утихла, но, похоже, возросла. Она проплакала, бедная, всю ночь, и глаза ее распухли, и ресницы были влажными от невысохших слез.

— Роза, — сказал Фалах резко, — что с тобой случилось, почему ты не хочешь меня даже выслушать?

— Со мной ничего не случилось, — всхлипнула Роза, — а вот что с тобой случилось вчера? — И она беззвучно зарыдала.

В таком виде ей просто нельзя было показываться на работе, и Фалах не мог допустить мысли, что она явится на работу в слезах и вызовет чьи-то пересуды. Да и сам он не смог бы работать, не успокоив жену.

— Слушай, Роза, за кого ты меня принимаешь? Как тебе не совестно подозревать меня черт знает в чем? Тебе показался какой-то запах духов, и ты уже фантазируешь себе невесть что! Ты меня любишь. Но ведь и я тебя люблю. Ты вчера беспокоилась, прости, я виноват, что задержался, тебя же предупредили, что я приду поздно. Вчера вечером из Москвы приехал представитель министерства, мужчина, между прочим. Пока его устроил в гостиницу, потом, как у нас говорят, пришлось его пасти, чтобы он был в хорошем настроении. Может быть, и духами от него пахло, я не учуял, — отчаянно стал врать Фалах.

— Почему же ты мне вчера ничего не объяснил? — вытирая слезы, сказала Роза потеплевшим голосом.

«Верит», — обрадовался Фалах и решил не выпускать ниточки.

— Вчера? Ты забыла, как ты меня встретила вчера. Я, усталый и злой на бездарно проведенный вечер, на убитое время, тороплюсь домой к жене и дочери, а меня встречают упреками, подозрениями, а нервы, знаешь, после работы уже совсем отказывают. И ты слушать ничего не хочешь. В другой раз буду посуду бить. — Фалах попробовал пошутить, но Роза не улыбнулась.

— А почему же ты сказал Хакимжану-абый, что остаешься в театре?

«Об этом я и забыл», — подосадовал Фалах.

— А, так ты из-за театра дуешься? Сама, между прочим, и виновата — знакомства с артистами тебе не хватало. Еду вчера в машине после работы, смотрю, твоя закадычная подруга, несравненная Гасима рукой машет. Остановился. Просит до театра подбросить. Не отказывать же человеку в такой малости.

— Но ведь ты не только подбросил, но и остался в театре.

— Ну, информации к размышлению у тебя больше, чем достаточно. Да, я остался, потому что Гасима обещала достать мне билеты на концерт зарубежных артистов — не каждый день они к нам, в Казань, приезжают. Думал, что московского гостя возьму с собой. Машину я отпустил, ведь за Розалией надо было спешить. Но твоя подруга, увы, слова не сдержала, и я пошел в гостиницу к товарищу из Москвы, чтобы свести его хотя бы в ресторан. Мест, конечно, свободных не оказалось, купили мы с ним в буфете бутылку коньяка, закуски всякой и посидели у него в номере. Чтоб успокоить нервы, в шахматы поиграли да заигрались слегка. А ты говоришь — женские духи…

Да, врать оказалось не так легко. Фалах аж вспотел. Но старался он не зря. Роза вся посветлела лицом, поверила его байкам. Но, одевая Розалию, она все-таки высказала Фалаху свою обиду:

— И все же, Фалах, тебе не следовало бы так со мной разговаривать. Мог бы и ты меня понять — я ведь целый день тоже на работе, да и вечером дома, как вторая смена — прибраться, ужин приготовить. Знаешь ведь, само ничего не делается. И тебя еще ждать надо, неизвестно, когда придешь. А пришел, сказал бы доброе слово, много ли надо женщине.

Этот выговор Фалах слушал уже с облегчением, это был уже мир.

С улицы послышался сигнал машины — Хакимжан-абый был на месте точно, как всегда. Фалах взял за руку дочку, которая, уже одетая, ждала его у двери, и помахал рукой Розе:

— Ладно, мать, нас ждут. Сегодня обещаю быть дома вовремя.

И Роза улыбнулась ему.

К вечеру были забыты все вчерашние неприятности, и за ужином Фалах и Роза весело шутили, любуясь друг другом и дочкой. После ужина Роза организовала большую стирку. Розалия все норовила помочь матери, и Роза то давала ей выжать носовой платок, то просила подать бельишко, чтобы повесить его на веревке. Фалах смотрел телевизор, но краем уха улавливал, что делается дома, и на душе у него было спокойно и радостно, что все обошлось. «Как хорошо, что отношения с Гасимой не зашли далеко, — удовлетворенно думал Фалах. — А не пришел бы в театр ее муж, кто знает, как кончился бы тот вечер? Конечно, она артистка. Ну и что? Еще Шекспир, кажется, сказал, что весь мир — театр, а все люди — актеры и каждому приходится играть свою роль. И чем Роза, нежная, милая Роза, хуже этой Гасимы?»

Давно Фалах не говорил Розе тех нежных слов, что услышала она от него в этот вечер.

…Сейчас, в больнице, Фалах еще острее чувствовал превосходство Розы над Гасимой, будь эта Гасима трижды неладна.

Почему не извлек он урока из того, уже достаточно горького опыта? Почему сегодня клянет то, что мог предотвратить вчера? Потому что силен иной человек что называется задним умом, и не все подвластно разуму.

22.

…Гасима объявилась через неделю. Все эти дни Фалах и радовался, что нет от нее никаких вестей, видимо, поняла, что на служебную машину Фалаха рассчитывать нечего, — и с горькой надеждой поднимал телефонную трубку, ожидая услышать приятный звонкий голос. Сам он решил, что ни за что не будет ее искать, он даже случайно боялся встретить ее где-нибудь на улице. Но, вместе с тем, душу его томило желание снова видеть Гасиму, слышать ее, чувствовать ее близость. Его сердце, как муха в меду, завязло в тонкой паутине чар Гасимы, и не хватало сил выпутаться из них.

— Фалах Мухаметович, вы? — пропела в телефонную трубку Гасима, и Фалах пересохшими губами смог только выдавить:

— Да!

— Я соскучилась по вас, Фалах Мухаметович, как по брату родному. Как вы живете-можете? Какие новости дома? Все ли здоровы?

— Спасибо, Гасима-ханум, все хорошо, — Фалах наслаждался ее голосом, он забыл сразу о всех недавних неприятностях.

— Рада за вас, Фалах Мухаметович! А вы завтра после обеда не согласились бы составить мне компанию? А?

— А почему бы не сегодня? — выпалил, не раздумывая, Фалах.

— Можно бы и сегодня, только сейчас уже четыре часа, а вам еще дочку надо брать из яслей. Вы в прошлый раз так беспокоились за нее.

— А какие у вас планы на завтра?

— Вы взгляните в окно, Фалах Мухаметович, дни-то стоят какие редкостные, черемуха вовсю цветет, «травка зеленеет, солнышко блестит». Вот я и подумала — хорошо бы выехать за город, позагорать, шашлыки пожарить, отдохнуть на природе. А?

Предложение Гасимы было соблазнительно. Шашлыки на лесной полянке возле речки… А почему бы и нет? В институтские годы они с группой именно в такие погожие дни часто выезжали в Подмосковье, играли в волейбол, в футбол, кто посмелее купался, а потом жарили шашлыки и перемалывали их, иногда недожаренные, крепкими молодыми зубами. И недавно это было и давно уже. В Казани Фалах тоже собирался не раз организовать подобную вылазку, но все было недосуг, то одно мешало, то другое. А тут — приглашают. Почему бы и не согласиться? Вот только Роза с ее обонянием и чувствительностью как бы снова чего-нибудь не заподозрила. Да и стоит ли ее огорчать?..

— Спасибо, Гасима-ханум, за приглашение, но боюсь, что не смогу составить вам компанию, хотя мне очень хотелось бы и позагорать, и шашлыки пожарить, и вас увидеть. Но такой завал с работой, что вырваться нет никакой возможности. — Фалах не кривил душой, работы на самом деле было много.

— Да вы шутите, Фалах Мухаметович! Никогда не поверю, чтобы начальник на полдня не мог вырваться из своего кабинета. Не у станка же вы стоите, сами себе хозяин. Вас ведь и в райком вызывают, и в горком на совещания разные, заседания, еще не знаю куда. Какая уж проблема, скажите, пожалуйста!

— Все-то вы знаете, Гасима-ханум, — Фалах улыбнулся ее наивной подсказке. — Но у меня действительно на завтра ряд срочных, прямо-таки неотложных дел.