На этот раз «всего на полчасика» обернулось снова почти тремя часами. Фалах нервничал в ожидании машины и решил, что больше машины артистке он не даст ни на минутку. Едва он отпустил машину к Гасиме, его вызвали в райком к первому секретарю. Опаздывать к назначенному времени было никак нельзя и поскольку ни трамваем, ни автобусом он не успевал, пришлось просить машину у директора, сославшись на то, что свою отправил по делам. Директор уточнять не стал, по каким делам, но нетрудно было угадать его неудовольствие.

Не успел Фалах вернуться из райкома, как раздался звонок из министерства, и тоже просили немедленно подъехать. Повод для вызова в министерство был тот же, что и в райком — в последние дни в их хозяйстве заметно снизились показатели выработки. Это беспокоило и партийных, и хозяйственных руководителей, и все требовали объяснений у главного инженера. И Фалаху приходилось приводить факты, о которых не могли не знать высшие инстанции: во-первых, праздничные дни, да и предпраздничные тоже всегда портят процент выполнения плана — шоферы, естественно, в эти дни хотят быть дома; во-вторых, водителей не хватает — многие, ожидавшие получить квартиры, как им было обещано, в новом доме, их не получили и уволились, а, в-третьих, несколько машин, работавших на строительстве, поставлены на ремонт. Не опоздай он в министерство, возможно, с ним поговорили бы не так круто. А он, вызванный, как говорится, «на ковер», посмел еще и опоздать. Не опоздать он не мог. Своя машина так и не появилась, а просить второй раз машину у директора он не решился. Пока ловил такси, время было упущено.

В министерстве его объяснений по вопросу о выполнении плана во внимание не приняли. Там разговаривали жестко: «Почему вы, Фалах Мухаметович, снизили темпы?» Не предприятие, у которого, слава богу, еще и директор есть, а он, Фалах, снизил темпы! Вот так. И вообще, как может поддерживать производственную дисциплину человек, сам не дисциплинированный, чему пример его опоздание? И есть ли вообще у товарища Мухаметова желание работать на данной должности надлежащим образом?

Так с Фалахом в министерстве никогда не разговаривали, он был уважаемым представителем своего автохозяйства, числился перспективным специалистом. Его опоздание было, очевидно, воспринято, как зазнайство, поэтому ему и всыпали, что называется, по первое число, никаких оправданий для него не было.

Раздосадованный и на себя, и на Гасиму, он вернулся в автохозяйство уже к концу рабочего дня и с ужасом обнаружил, что его машина так и не появилась. Он не знал, что и думать, и напряженно всматривался в окно. Машины не было.

Фалах уже собрался уходить, когда в половине седьмого вернулась его «Волга».

У всех начальников, осознающих свое положение как нечто обязывающее соблюдать определенный никем не записанный ритуал, есть правило — не ждать шофера у выхода. Фалах снял плащ и сел за стол с деловым видом, будто ничего не случилось.

Неожиданно дверь широко распахнулась, и все тучи, что целый день собирались над головой Фалаха, мгновенно развеялись от одной улыбки Гасимы.

— Я так боялась, что вы уже ушли. — Гасима слегка запыхалась. — Жарко как!

Она расстегнула пуговицы модного летнего пальто, свободно, точно у себя дома, взяла со стола чистый лист бумаги и стала обмахивать им раскрасневшееся лицо. На Гасиме был черный батник с орхидеями; белые брюки в обтяжку напоминали белую фарфоровую вазу для цветов, и была она словно яркий букет в белоснежной вазе. Трудно было отвести взгляд от Гасимы, так она была хороша. Фалах сначала растерялся от ее бесцеремонности, хотя ему было приятно, что она так ведет себя, считая его, Фалаха, настолько своим человеком, что в его кабинет она может войти запросто, даже без стука. А Гасима, не дав Фалаху опомниться, уже щебетала:

— Фалах Мухаметович, если можно, не сердитесь, пожалуйста, вы же знаете, какие у нас в ателье порядки — ушла куда-то закройщица, а мне так срочно нужно для сцены платье, что пришлось ждать. Вы простите меня? — И Гасима кончиками губ поцеловала Фалаха. У Фалаха закружилась голова — и от ее беззаботного поцелуя, и от тонкого запаха духов, и от ее близости. Гнев, который бушевал в нем за несколько секунд до этого, остыл. Он снова был готов, не раздумывая, выполнить любое ее желание. А Гасима уже, удобно расположившись в кресле по другую сторону стола с видом серьезного посетителя, смотрела в глаза Фалаху.

— Фалах Мухаметович, могу ли я задать вам один вопрос?

— Сколько угодно, Гасима-ханум, хоть тысячу.

— Спасибо, я это учту на будущее, а сейчас у меня только один маленький вопрос, я уже боюсь сказать — просьба: не могли бы вы уделить мне сегодня два часа?

— Два часа? — переспросил Фалах. — И что же мне предлагается делать в эти два часа?

— В общем, ничего, просто составить мне компанию — у меня две контрамарки в оперный театр на первый концерт зарубежных артистов эстрады. Одну я взяла для вас. Ну как?

— Благодарю вас, Гасима-ханум, это прекрасно — и концерт, и ваша компания. Но мне еще надо взять дочку из яслей…

— Охо-хо, нелегко же вам приходится, — насмешливо протянула Гасима, — и дрова рубить, и печь топить, и корову доить, и за дитем следить. Да мужчина вы, Фалах Мухаметович, или нет? Извините, но я вас приняла за настоящего мужчину, который может распоряжаться своим временем. Или вы привыкли все делать только с разрешения жены или даже райкома партии? Ну, смотрите сами, если не можете. А может быть, не хотите?

Самолюбие Фалаха стоило только задеть. «Дурак я, — засверлила мысль, — мне приносят контрамарку на концерт, куда билеты не достать, и кто приносит? Женщина, поговорить с которой многие бы сочли за честь, а я еще кочевряжусь».

— Ну что вы, Гасима-ханум, мне дорого ваше внимание. Когда начало концерта? — в голосе Фалаха зазвучала заинтересованность. — Не опоздаем?

— Начало ровно в семь, так что если сейчас выедем, не опоздаем.

— Маленькое но…

— Все-таки «но»?

— Дочку из яслей надо взять.

— Позвоните Розе, думаю, ничего не будет страшного, если она заберет девочку.

Фалах посмотрел на часы. До семи оставалось двадцать минут.

— Роза уже ушла с работы.

— А шофер знает вашу дочку? — нашла выход Гасима.

— Конечно.

— Пусть он возьмет девочку и отвезет домой, — тут же нашлась Гасима. — Кстати, он может держать язык за зубами?

— А что?

— Ну, догадается ли он деликатно объяснить Розе, в чем дело?

— Ах, вот вы о чем. Я сам скажу ему, что передать.

— Вот и хорошо! Пошли…

Хакимжан-абый всем видом своим выразил явное недовольство, когда подошли Фалах с Гасимой, а когда Гасима нырнула в машину, чуть не сплюнул с досады и вопрошающе посмотрел на Фалаха. Фалах сделал вид, что не понял, в каком настроении его водитель, а Хакимжан-абый, демонстративно не глядя на Гасиму, счел нужным уточнить:

— Как всегда в детский сад? За Розалией?

— Нет, дружище, — стараясь держаться уверенно и спокойно, сказал Фалах. — Сначала мы поедем к оперному театру, ты нас высадишь, и я попрошу тебя самому заехать за Розалией и отвезти ее домой.

— А что, Фалах Мухаметович, сегодня в театре совещание? — в голосе Хакимжана слышалась ирония. Фалах уважительно относился к своему шоферу, с ним интересно было поговорить. Но когда в машине ехал кто-нибудь еще, Хакимжан-абый обычно рта не раскрывал, если к нему не обращались. Своим вопросом он дал Фалаху знать, что все понимает и не одобряет его, Фалаха, расположения к этой настырной особе. На вопрос шофера Фалах ничего не ответил, а когда, высаживая Гасиму и Фалаха у театра, Хакимжан спросил, что же сказать Розе, он сказал с раздражением:

— Я — на совещании. Пусть раньше одиннадцати не ждет.

Хакимжан-абый, не попрощавшись, хлопнул сердито дверцей, и машина скрылась за углом.

— Он, конечно, приедет за нами? — Гасима широко раскрытыми глазами смотрела на Фалаха.

— Нет, Гасима-ханум, он за нами не приедет. Он и так задержался сегодня больше положенного. Рабочий день у него заканчивается в шесть, сейчас уже почти семь, а пока он возьмет Розалию, отвезет ее домой, поставит машину в гараж, все восемь часов будут. Хакимжан-абый хороший, безотказный шофер, но ведь у него семья.

— Ну и что? — не поняла Гасима. — Это же его работа — возить вас, куда вам надо.

— Гасима, поспешим, — попробовал прервать этот неприятный разговор Фалах, взглянув на часы. Но Гасима словно и не слышала Фалаха.

— Вот вы его хвалите, а мне он не понравился, строптивый какой-то, важный не по должности. Шофер, а ведет себя, словно казанский бай. Не поговорит, не пошутит. Избаловали вы его, Фалах Мухаметович.

— Он — хороший работник, а шутки ведь не входят в круг его обязанностей.

Они прошли в фойе, кругом был народ, а тема их разговора была совсем не для театра.

— Нет, я не согласна с вами, — стояла на своем Гасима, — если уж шофер — личный, он должен быть культурным, обаятельным и преданным начальнику человеком, которому можно все доверять, при котором можно все сказать и знать, что шофер не проболтается.

— Вот вы говорите, Гасима, личный, а он — не личный, он персональный, и не шофер Фалаха, а шофер главного инженера. И ему я доверяю. Вы знаете, многие шоферы, пользуясь казенными машинами, «калымят», что называется, обманывают и нередко подводят своих начальников, надо ехать — машина сломана. А Хакимжан-абый ставит машину на осмотр в субботу или в воскресенье, чтобы в рабочие дни она была всегда на ходу. И не припомню случая, чтобы он просил сверхурочную оплату. А ведь я знаю, как другие шоферы часок в воскресенье поработают и уже требуют либо отгул, либо двойную зарплату за целый день.

— И правильно делают. Зато они никогда ничего не скажут, если надо поехать в выходной день за город или на дачу, всегда встретят после спектакля или концерта.

— Видите ли, Гасима, дачи у меня пока еще нет, а то, о чем вы говорите, это очень скользкая дорожка…

— А вы боитесь скользкой дорожки? — Гасима вызывающе засмеялась и взяла Фалаха под руку.

Боялся ли он «скользкой дорожки»? Фалах об этом не задумался, но что означало его пребывание сегодня в театре? Шоферы в таких случаях говорят — поехать налево. Конечно, концерт обещает быть интересным, но до сих пор он не видел на эстраде зарубежных артистов и ничего не потерял бы, если бы не увидел и сейчас. Нет, не из-за концерта он здесь. Ему дорого общение с этой женщиной, притяжение которой, кажется, невозможно преодолеть. И не хотелось думать о последствиях…

20.

Начался концерт, и Гасима забыла о своем спутнике. Так показалось Фалаху. Она была вся там, на сцене, жадно вбирала в себя ритмы, запоминала движения, бурно выражала восторг и даже подхватывала мелодию — чуть слышно, чтобы не мешать окружающим. «Ее бы на сцену», — подумал Фалах. Ему не нравились экстравагантные зарубежные певички с хриплыми модными голосами, и он представлял, как спела бы Гасима те же песни своим соловьиным голосом и какой был бы успех!

А Гасима, словно призывая разделить свою радость, вложила узкую ладошку в теплую ладонь Фалаха, продела тонкие пальчики между его крепкими пальцами и слегка сжала их…

У Фалаха захолонуло сердце от неизъяснимого блаженства. Он боялся пошевелиться и, хотя безотрывно смотрел на сцену, но уже не видел и не слышал ничего. Никого и ничего, кроме Гасимы, ее руки в его руке, ее тепла, аромата ее духов, — никого и ничего не было для Фалаха в этом мире. Он очнулся от грома аплодисментов.

Увы, они не одни в этом зале, и среди публики наверняка почти все знают Гасиму, возможно, есть и его знакомые. Фалах незаметно оглянулся. В руках у многих были бинокли. «А ведь смотрят не только на сцену, — мелькнула тревожная мысль, — значит, могли видеть и как мы сидим рука в руке, а у сплетен язык длинный, неприятностей не оберешься. Вот она — скользкая дорожка недозволенного счастья, сойти бы с нее скорее, пока не поздно, на твердую проторенную уже дорогу семейной жизни. Но как обольстительно прелестна эта Гасима. А что он для нее? Нет, в антракте надо будет ускользнуть домой. Пусть думает, что хочет».

…Эх, если бы он ушел тогда, если бы…

Объявили антракт.

— Нравится? — улыбнулась Фалаху Гасима, — а у меня в горле все пересохло, пойдемте в буфет.

И она, легко лавируя в театральной толпе, повела Фалаха в буфет. Очереди хватило бы до конца антракта, и доведись Фалаху быть одному, он ни за что не стал бы стоять. Но тут он встал, а Гасима быстренько зашагала вдоль очереди, выискивая знакомых, стоящих поближе к буфетной стойке. И нашла, и, нисколько не смущаясь, — театр не магазин, не обругают, — встала впереди. Фалах вышел из очереди, ему было стыдно подойти к Гасиме. А она взяла два фужера с шампанским, плитку шоколада, две вазочки с мороженым, расплатилась и стала взглядом искать Фалаха. Увидев его, крикнула:

— Фалах Мухаметович, помогите же. — Он, покраснев, подошел и взял у нее фужеры.

Они сели за столик, и Фалах достал бумажник — никогда за него никто не платил, и он не любил быть должником, тем более Гасимы. Он протянул Гасиме десять рублей, но она, смеясь, оттолкнула его руку.

— Ну что вы, Фалах Мухаметович, не будем мелочными, сегодня угощаю я.

И снова Фалах поступился своими принципами, убирая деньги в бумажник. Он боялся привлечь внимание людей этой неловкой сценой.

Они пили шампанское, ели мороженое, Гасима рассказывала о выступавших артистах, а Фалах смотрел на нее влюбленно и улыбался. К их столику подошел высокий смуглолицый мужчина с пышной шевелюрой вьющихся волос. Его красивое лицо, стройная осанка, весь его демонический и неотразимый для женщин облик не совсем гармонировали с несвежей белой рубашкой, старым галстуком и черным импортным, слегка помятым костюмом. Гасима его не замечала, и он с иронической улыбкой, не отрывая взгляда, смотрел на нее. «Видимо, хороший знакомый Гасимы», — решил Фалах и обратился к подошедшему:

— Извините, вы хотите что-то сказать?