— Да ладно уж, Фалах Мухаметович, делами прикрываться, — Гасима говорила с обидой в голосе, — сказали бы честно, боитесь авторитет свой подорвать, как бы кто не увидел, как бы кто чего не сказал. Трусишка вы, зайка серенький, а не мужчина!

И Гасима бросила трубку. Фалах и рта не успел открыть, вернее, не успел закрыть разинутый от удивления рот. Даже человеку, осознающему себя несмелым, неприятно слышать, когда его называют трусом. Можно было бы, конечно, да и нужно было не обращать внимания на слова Гасимы, сказала, ну и сказала. Мало ли что люди говорят, обидевшись. Но Фалах был не из тех, кто терпит упреки, пусть и незаслуженные. Когда задевали его самолюбие, он готов был землю, что называется, рыть, чтобы доказать, что он, Фалах, может все. «А Роза, Розалия?» — мелькнула мысль и тут же другая, спасительная: «Придумаю что-нибудь». Выглядеть трусом перед Гасимой он не хотел.

Фалах ходил по кабинету от двери к столу и от стола к двери и думал, как все-таки связаться с Гасимой. В блокноте у себя он не нашел номера ее телефона, в справочнике на букву «З» фамилии Гасимы — Зиннатуллиной тоже не оказалось. Видимо, телефон был записан на фамилию мужа, но ее Фалах не знал. Оставалось только позвонить Розе, и хотя это было безумием, Фалах набрал ее телефон. Ему ответили, что Роза ушла на объект и когда вернется — неизвестно. «Знаем мы эти объекты, — разозлился Фалах. — Ходят по магазинам, а в магазине и к прилавку очередь, и к кассе очередь, вот и неизвестно, когда вернешься. И ведь очереди в рабочие часы не меньше, чем в субботу или воскресенье. А откуда народ? С работы — „ушел на объекты!“ Вот бы устроить проверку по всем учреждениям и одновременно по всем магазинам — сколько бы народу оказалось на „объектах“!» Фалах знал, что Роза с ее исключительной добросовестностью в рабочее время в магазины не пойдет, она действительно выехала на какой-то объект, но досада, досада ребенка, у которого из рук ускользает понравившаяся игрушка, мешала Фалаху быть справедливым. Фалах лихорадочно думал, не позвонить ли ему в филармонию, но тут позвонила сама Гасима. Она стала извиняться, Фалах прервал ее на полуслове.

— Как хорошо, что вы позвонили, Гасима-ханум. Вы — просто ясновидица. Я искал как раз телефон, чтобы связаться с вами. Отменили одно совещание, и я завтра после обеда практически свободен — готов жарить шашлыки!

— Не побоитесь?

— Не надо злорадствовать, товарищ Зиннатуллина. Сделаем так: я сейчас пришлю за вами машину, и мы спокойненько разработаем план завтрашней поездки.

— Не стоит, Фалах Мухаметович.

— Почему? — не понял Фалах.

— Не надо за мной присылать машину. Шутки шутками, а показываться на глаза вашей секретарше мне не хочется. Будем вместе беречь ваш авторитет.

Фалаху нечего было возразить, он только еще раз поразился трезвому мышлению этой молодой женщины.

… А ведь мог бы он принять ее извинения, пошутить насчет своей занятости, и не было бы той прогулки на природу, и снова прямой стала бы дорога, и не лежал бы он, Фалах, сейчас на больничной койке, мучаясь раскаянием…

… Фалах заехал за Гасимой в условленное время.

Они неплохо «подышали» на свежем воздухе. В тот же вечер, после того, как Гасиму завезли домой, у Фалаха состоялся неприятный разговор с Хакимжаном-абый. У подъезда дома, где жил Фалах, Хакимжан-абый заглушил мотор.

— Вот что, дорогой товарищ, — сказал Хакимжан-абый твердым голосом, — не мне тебя учить, сам образованный, сам знаешь, как поступать надо. Я тебе, как говорится, не указ. Но дело такое, что прошу тебя с завтрашнего дня меня уволить. Глаза мои глядеть не могут, что ты делаешь. Особенно после нынешнего…

— Ну, не сердитесь, Хакимжан-абый, — испугался Фалах. — Всякое в жизни бывает, не святые мы все, люди все-таки. Я понимаю, задержал вас на работе. Ну так завтра выходите с обеда. А когда машину поставите в гараж, вот на сон грядущий перед ужином для профилактики простуды, — и Фалах протянул шоферу бутылку.

Фалах до этого никогда не предлагал Хакимжану-абый никакой «личной компенсации» за переработанные часы, но знал, что другие руководители так делают, и не слышал, чтобы водители отказывались. И Хакимжан-абый, подумал Фалах, из того же теста, что и другие, да и грех отказываться от «Кристалла», который в магазинах бывает от случая к случаю. Но Хакимжан-абый обиделся так, словно его оскорбили, что называется, в лучших чувствах:

— Ты за кого меня принимаешь, Фалах-энекеш[1]? Выпить я и дома найду, и еще тебя угощу коньяком, если захочешь, с пятью звездочками.

Фалах, разумеется, никак не хотел обидеть Хакимжана-абый, он любил этого пожилого доброго человека, очень добросовестного в работе. Хакимджан-абый был квалифицированным водителем, и расставаться с ним Фалаху не хотелось. Он и бутылку-то предложил — только, чтобы уладить отношения.

— Прости, Хакимжан-абый! — Фалах убрал бутылку. — Прости, не хотел тебя обидеть.

— Не хотел, говоришь? Пусть не хотел. Да ведь я к тебе как к родному сыну относился, любил тебя, уважал. А теперь нет у меня к тебе уважения, и возить я тебя больше не хочу. Без шофера ты, конечно, не останешься, и я без работы не буду. Пойду-ка я на автобус, там, знаешь, по 400 рублей водители зарабатывают, а с премиями так и все 500 получают, как профессора. Но ведь не в деньгах дело, да и не во мне. За тебя я боюсь — не дело делаешь, энекеш, не дело. Как отец, тебе говорю — остановись. Я уж думал Розе обо всем рассказать, да пожалел семью вашу. Но, слово даю, если еще замечу тебя с этой артисткой, расскажу, не позволю хорошую женщину обманывать!

«Все верно вы говорите, Хакимжан-абый, — думал про себя Фалах. — Разве ж я сам не понимаю? Понимаю. Да ум и сердце в разных упряжках пошли, и сердце оказывается сильнее. А ум — где он? Словно и нет его, ума-то. А от безумного все, что хочешь, ожидать можно», — так подумал Фалах. Вслух всего этого он не сказал, а старался успокоить пожилого шофера, подладиться к его мыслям.

— Золотые слова говоришь ты, Хакимжан-абый! Спасибо тебе. И я к тебе сыновнее уважение питаю. Мы до сих пор ведь всегда понимали друг друга, думаю, и впредь понимать будем. Так что прошу — не торопись с уходом. А что до остального, все! Что было — забудем! И — точка!

— Обещаешь? — Хакимжан-абый внимательно посмотрел в глаза Фалаху.

— Слово мужчины, Хакимжан-абый.

— Ну что ж, поверю твоему мужскому слову, Фалах.

— Спасибо, Хакимжан-абый!

Конфликт был на этот раз улажен. Как Фалах желал, чтобы у него хватило сил выполнить данное Хакимжану-абый обещание, как он верил, что не поддастся больше искушению. Но…

23.

Фалах разрывался между работой, домом и Гасимой. Работа шла, в целом, нормально — дело свое он знал и исполнял старательно, с душой.

Дома было хуже. Болело сердце за дочку, с которой он виделся реже, чем раньше. Плакать хотелось, когда она обвивала ручонками его шею и лепетала о любви к папочке. Он чувствовал растущее с каждым днем отчуждение Розы. Он изо всех сил старался играть роль честного семьянина, но это ему плохо удавалось. Труднее становилось придумывать предлоги для отсутствия по вечерам. Стыдно было смотреть в глаза жене.

… Сейчас Фалах вспоминал, на какие только ухищрения он не шел, чтобы скрыть свою связь с Гасимой. После разговора с Хакимжаном-абый он уже не рисковал пользоваться служебной машиной для поездок с Гасимой. Хакимжан-абый, хоть и чувствовал, что с Фалахом творится что-то нехорошее, но свидетелем новых его встреч с Гасимой не был.

А Фалах с упоительной скоростью летел и летел по «скользкой дорожке». Гасима все меньше считалась и с возможностями Фалаха, и с его временем. Однажды она пригласила его участвовать в пикнике, на котором был муж ее, Гильфан. Фалах видел, что Гасима нарочно подпаивает мужа, видел и радовался, потому что потом Гасима легко уговорила его идти со всеми в лес собирать грибы, а Фалах и Гасима могли остаться вдвоем… Как фальшиво звучали ее слова, сказанные о Гильфане: «Разве можно так напиваться, что уже ничего и не помнишь?..»

После разговора с Хакимжаном-абый Фалах пытался одуматься, тем более, что Роза, наверняка ничего не зная, все-таки чувствовала какую-то неосознанную ревность. Трудно сказать как, но женщина чувствует, если мужчина ей изменяет. Может быть, не всякая, правда…

Как-то Роза после его возвращения домой снова каким-то чутьем угадала, что Фалах идет не с работы. Она задрожала. Фалах, ничего не замечая, по обыкновению спросил, как дела, и потянулся было поцеловать ее, но Розу словно током стукнуло:

— Где ты был, Фалах? От тебя опять исходит какой-то чужой женский запах!

— Ну, нет, — Фалах попытался обратить все в шутку, — я был исключительно, как всегда, в мужской компании, и ты меня на пушку не бери. Чужими мужчинами я еще могу пахнуть, но женщиной только одной — тобой.

И Фалах крепко, несмотря на сопротивление, обнял Розу и поцеловал. Поцелуй, хоть и насильственный, сделал свое дело — Роза смягчилась, а Фалах подумал: «Как же убедительно научился я врать». И ему стало противно самого себя.

— А где Розалия? — спохватился он.

— Заболела дочка, температура у нее. Ждала все тебя, когда придешь. Не дождалась — заснула.

Фалаху хотелось пройти к Розалии, но Роза его не пустила:

— Я напоила ее горячим молоком с медом, пусть спит, не надо ее беспокоить. Лучше пойдем, поужинаем. Я пельмени сделала, но Розалия заболела, а одна я есть не стала. Сейчас подогрею. — И они пошли на кухню.

— Ну, что ж, — обрадовался Фалах, — под пельмени не грех и выпить по рюмочке. — И достал из холодильника бутылку коньяка. Коньяк взбодрил его, на душе стало снова спокойно и надежно. Он смотрел на Розу и думал, какое счастье иметь такую жену, и в который раз клятвенно обещал себе порвать с Гасимой…

24.

Черная туча семейного разлада, грозившая молниями и громом, ураганом и ливнями, на этот раз опять обошла стороной дом Фалаха. Но ведь не все коту масленица, думал он, от добра добра не ищут. Была Гасима и нет Гасимы, и быть не должно!

Удивительное дело, но Гасима чувствовала, что Фалаха на время лучше оставить в покое, и она пропадала и не давала о себе знать. Фалах и радовался, что все идет спокойно, и немного обижался на Гасиму, что так скоро она вычеркнула его из своей жизни, но, так или иначе, сам он встречи с ней никогда не искал.

— А это я, — прозвенела она жаворонком в телефонную трубку, когда Фалах уже и не ждал, что Гасима вспомнит о нем, — я просто так, узнать, как ты живешь, сказать, что соскучилась, что счастлива от одной мысли, что где-то рядом живешь ты, Фалах, милый человек и хороший друг. Кстати, милый, ты не мог бы организовать мне на полчасика машину?

Сказать, что он обещал Хакимжану-абый не встречаться с Гасимой, Фалах не мог, и отказать ей тоже было неудобно.

— Ты откуда звонишь?

— Из дома, милый.

— Минут десять подождать можешь?

— А побыстрее нельзя?

— Быстрее не получится. Надеюсь, за десять минут ничего страшного не случится? А через десять минут жди моего звонка. А может быть, и пораньше. Договорились?

Фалах стал названивать своим знакомым, но как назло ни у кого не оказалось свободной машины. Так всегда и бывает — когда не нужно, бери, пожалуйста, а когда надо, извини, нет.

Фалаху пришлось вызвать такси. Он дал водителю деньги и попросил заехать за Гасимой по ее адресу, а Гасиме позвонил и назвал номер машины.

— Катайся, сколько надо, но если нащелкает больше, чем я дал шоферу, пусть он ко мне заедет, я с ним рассчитаюсь. Целую! — В ответ он услышал чмоканье в трубку:

— И я тебя!

В этот день Гасима больше не звонила. Но назавтра звонок возвестил о новой прихоти.

— Милый, я хочу видеть тебя, — прошептала Гасима с придыханием.

— Спасибо, Гасима, но как, где? Я еще после той поездки тушу угольки домашнего пожара.

— Э, да ведь один раз живем, Фалах! Вспомни, разве плохо нам было — воздух, лес, трава…

Фалах прикрыл глаза, и перед ним встала почти неземная картина весеннего леса — мелкая молодая листва оживающих деревьев, солнечные полянки с первыми проклюнувшимися цветочками, теплая земля… И Гасима — лучезарная Гасима, ее беспокойные губы, упругое тело девочки, мягкие обволакивающие руки и глаза, то прикрытые, то хитро и весело раскрывающиеся — Гасима…

— Да, Фалах, — пелена спала с его глаз, в ушах журчал ручеек голоса Гасимы, — в горпромторг на базу поступили итальянские сапожки, всего 30 пар. Мне об этом сказал директор базы, мой хороший знакомый. Но продать он может только с личного разрешения управляющего торгом, которого я, к сожалению, не знаю. Фалах, дорогой, ты человек всемогущий и, надеюсь, мне поможешь. Ты-то, конечно, знаешь управляющего торгом? Что тебе стоит сказать ему одно ласковое слово, и у меня будут сапожки, о которых я мечтаю всю жизнь.

— Гасима, милая, ты ошибаешься, я никогда не был знаком с управляющим торга. — Фалах говорил искренно, потому что хотя он и знал этого управляющего, но их общение было строго официальным и обратиться к нему с дружеской просьбой он никак не мог. Да и не в правилах Фалаха было использовать какие-то связи с руководителями городских организаций для личных целей. Сегодня ты попросишь его сделать то, что ему совсем нетрудно, а завтра он попросит тебя о таком одолжении, что за голову схватишься, а отказать уже неудобно — долг платежом красен. Но эти тонкости вряд ли дошли бы до сознания Гасимы, и Фалах не стал посвящать ее в свои мысли. Гасиму ответ Фалаха не удовлетворил.

— Не был знаком, — запела Гасима, — значит, не было надобности. А теперь познакомься — хуже от этого не будет. Неужели ты не понимаешь, что такие сапожки просто так нельзя упустить?

… За больничным окном светлело, скоро утро, а за ним день со всеми его неприятностями. Вспоминая свои отношения с Гасимой, Фалах думал о себе, как о каком-то постороннем человеке, с которым произошло несчастье. Ему не верилось, что этим человеком был он сам, что это он, Фалах, так бездумно следовал каждому капризу женщины, о которой сейчас не может думать без содрогания. Он вспомнил притчу о лошади, увлеченной молодым жеребцом, — зубами держалась она за него…