Таких разговоров отец не любил.

— Да кому они нужны, твои деньги? — взрывался обычно спокойный уравновешенный отец. — Не нужны они мне! Солить их, что ли? Ты бы лучше за порядком в доме следила, как все женщины, а не сваливала свои заботы на мужа. Надоело все до черта! Уйду к Райхане и пропадай ты со своим добром!

Упоминание о Райхане было подобно взрыву атомной бомбы. Мать Фалаха немела от гнева. Райхана была для нее, как бельмо на глазу, она ненавидела ее и готова была убить, если бы не боялась возмездия. Но бессильна была ее злоба, и даже сплетни, что она распускала, не трогали Райхану. Райхана, всегда хорошо одетая, подтянутая, выглядела гораздо моложе своих лет, и не один мужчина заглядывался на нее, Мухамет не был исключением. Мать Фалаха как-то решила подкараулить и побить Райхану. Фалах тогда учился в пятом классе. Кончилось все тем, что Райхана, как ни в чем ни бывало, пошла домой, а мать Фалаха вернулась с «фонарем» под глазом. И, главное, пожаловаться было нельзя — сама с кулаками полезла. Могла ли после всего этого мать Фалаха терпеть Райхану? И к дочери Райханы, к Розе, она относилась, как к врагу, хотя Роза готова была забыть причиненные ей и матери обиды, посылала к праздникам родителям Фалаха поздравления и подарки, но доброго слова от свекрови так и не услыхала. Вот и сверкающая чистотой квартира сына вызвала у матери Фалаха только приступ раздражения.

— Да, сынок, ты, я смотрю, в земной рай попал, — не скрывая насмешки, сказала мать. Прямо в резиновых сапогах она прошла в комнату, огляделась. — Но не позавидуешь тебе. — Она прошла на кухню, сунула голову в дверь другой комнаты. — Поди-ка на пороге сапоги снимаешь, чтобы не дай бог, не натоптать. И сесть, где хочется, не сядешь. Словом, здесь не встань, там не повернись. А? Ну и попался! Как так жить можно, ума ни приложу!

Мать жалела сына, а он не принимал этой жалости, хотя больше и не пытался ее разубедить. Спорить с матерью было бесполезно, и Фалах молча выслушивал ее нелепые замечания, надеясь в душе, что когда-нибудь она поймет все-таки свою неправоту, а пока главное — не обострять отношений. А это Фалах умел.

С Райханой все уладилось как-то само собой. Еще в первые дни их жизни в Казани, как только Фалах с Розой получили комнату в общежитии строителей (в общежитии строительного треста их устроил заботливый Галяветдин-агай), они написали Райхане, и та не заставила себя долго ждать. Нагрузившись подарками и гостинцами, она быстренько собралась в Казань. Фалаху казалось, что вкуснее он ничего до того не ел, но особенно обрадовали его орехи, спелые сентябрьские лесные орехи с янтарными хрустящими на зубах ядрами. Мать искренне радовалась счастью своей дочери.

— Как вы подходите друг к другу, — приговаривала она. — Живите, дети, дружно, уважайте друг друга. Будьте счастливы! Чтоб не знать никогда вам раскаяния! — слезы счастья текли по ее щекам, и она не вытерала их…

…А вот смотри как все обернулось! Своими руками Фалах сделал так, что Розе придется раскаяться в своей любви к нему. Не простит ему Роза его похождений, нет, не простит…

Фалах уже чувствовал, что в последнее время Роза как-то замкнулась. В их отношениях появилось отчуждение. Роза не доверяла ему. Но, как говорится, не пойман, не вор. А теперь…

Семь лет прожили они с Розой. Никогда у них не было ссор до этого года, ни разу не посмотрели они косо один на другого. И когда появилась в их жизни Гасима, Роза сначала не придала этому событию никакого значения. Она верила, что как для нее нет других мужчин, так и Фалах не обращает внимания на женщин, даже если они сами не прочь пококетничать с ним. И она была права. После злополучных событий, связанных с Нелей, Фалах сторонился других женщин. А сравнивая других с Розой, с радостью убеждался, что его жена самая красивая. Она стройнее, милее и привлекательнее всех. Никто в глазах Фалаха не мог сравниться с Розой.

И вот — Гасима…

17.

С Гасимой Фалах познакомился неожиданно.

До этого он знал ее лишь по песням, что она исполняла по радио, телевидению, в концертных залах. Ему нравился ее грудной и раздольный голос, умение с достоинством держаться на эстраде. Спокойная уверенность и детская беззащитность одновременно уживались в ее манере. Когда она улыбалась, улыбались все, не могли не улыбнуться — так была она заразительна. Чуть заметным движением ресниц она давала знать дирижеру, что готова, и оркестр вступал. Пела Гасима вдохновенно, забывая обо всем, целиком отдаваясь во власть музыки. Словно помогая голосу долететь до слушателей, она вскидывала лебединые руки свои и становилась похожей на прекрасную птицу. А то вдруг эти белые руки плавно и тихо падали вниз. И зал замирал: душа песни трепетала на сцене.

Образ, музыка, слова — все сливалось в одной Гасиме. Она сама была песней, пленяла, заставляла страдать или радоваться…

Когда кончалась песня, зал еще несколько секунд сидел, как заколдованный, в звенящей тишине. И только потом взрывался бурей аплодисментов.

Артист должен быть красивым. Он должен уметь быть красивым на сцене. Песня — это маленький спектакль и значит исполнять ее надо, как спектакль. А вот почему-то многие артисты на сцене держатся скованно, словно чего-то боятся. Иной раз песня-то поется веселая, шутливая, а в глазах певца такая печаль, будто обидел его кто-то. Ведь нельзя же уповать только на репертуар и вокальные данные. Нельзя так цепко держаться за старинную исполнительскую манеру, когда есть такие артисты, как Муслим Магомаев, Эдита Пьеха, Алла Пугачева, София Ротару.

Фалах сначала думал, что сдержанность татарских певцов — национальная черта, от которой не так-то легко освободиться. А потом он понял, что дело не в национальном характере, а в самих артистах, в их таланте, самобытности, а, может быть, даже в интеллекте. Появились же в последние годы совсем молодые певцы, которые по-современному раскованно и просто держатся на сцене, умеют передать манерой исполнения песни свои чувства и переживания. Они становятся все более популярными, их имена можно встретить на афишах рядом с очень известными именами, да и сами они уже достаточно известны. Они не боятся участвовать во всесоюзных и международных конкурсах и нередко возвращаются со званиями лауреатов и дипломантов…

Гасима была одной из тех, кто не страшился нового, охотно учился у ведущих исполнителей. Со званием лауреата всесоюзного конкурса эстрадных певцов вернулась она из Москвы. Песни в ее исполнении звучат и по всесоюзному радио, а не далее, как в прошлом году, она выступала по Центральному телевидению…

Гасима действительно была хороша и, что особенно важно, всегда неожиданна. Ей удавалось находить новые краски в песне, которую не один раз уже исполняла. Что-то неуловимое появлялось в песне, и с каждым исполнением она становилась интереснее, лучше. И одевалась Гасима с большим вкусом.

Словом, Фалах уважал ее, как артистку, но не более. Она казалась ему такой же недостижимой, как звезды на небе. Она жила в своей сфере искусства, он же в повседневной жизни с искусством соприкасался не часто, а с артистами не был знаком вовсе. И уж совсем не думал Фалах о Гасиме, как о желанной женщине. Если он все-таки стал завсегдатаем концертных залов, то только благодаря Розе, которая тонко чувствовала искусство и старалась приобщить к нему Фалаха. Фалах с удовольствием, имея рядом красавицу-жену, посещал спектакли, симфонические и эстрадные концерты.

…Тот памятный концерт, с которого все началось, состоялся во Дворце спорта. Это было в апреле, когда по телевизору транслировались заключительные хоккейные матчи. Фалах с интересом следил за хоккейными поединками, был истовым болельщиком. И в тот день он тоже собирался смотреть хоккей. Но Роза и слушать не хотела о матче. Она даже возмутилась.

— Да ты что, дорогой? Твой хоккей каждый день по телевизору показывают. А такой концерт не часто увидишь. Лучшие артисты участвуют! Ты не знаешь, с каким трудом я билеты купила! А он, видите ли, хоккей будет смотреть.

Потом она ласково потерлась щекой о его плечо и просительно сказала:

— Ну, Фалах, не могу же я идти одна. Пойдем, милый, не пожалеешь.

И они пошли на концерт.

Программа действительно была интересной и разнообразной. Каждое выступление вызывало у благодарной публики гром аплодисментов. И все же самые горячие, самые сердечные рукоплескания достались Гасиме. И она, почувствовав атмосферу зала, пела так, как, кажется, никогда не пела. Страстно и самозабвенно она жила на сцене жизнью песни. Легки и прекрасны были ее движения. Ее нежный, теплый голос добирался до самого сердца. Гасима покорила многотысячный зал. Взволнованная публика рукоплескала ей.

— Ну не говорила я тебе, Фалах, что не пожалеешь! — радовалась Роза. — Пожалуйста, преподнеси ей букет.

Этот букет она приготовила заранее и намеревалась преподнести тому артисту, выступление которого понравится ей больше всех.

— Да, несомненно, Гасима сегодня лучше всех, — сказал Фалах, — но все-таки цветы преподнеси ей лучше сама.

Роза не решалась подойти к сияющей и сверкающей в концертном платье Гасиме.

— Я буду выглядеть Золушкой рядом с ней, — засмеялась Роза. — А потом от мужчины ей будет приятней получить букет.

Фалах все понимал и непрочь был преподнести букет певице, но его сдерживала мысль, что этот шаг будет выглядеть несолидно с его стороны. Его многие знают, уважают, а он, как мальчишка, цветы преподносит. Пока он раздумывал, преподносить цветы Гасиме или нет, аплодисменты смолкли, Гасима ушла за кулисы, и ведущий объявил, что концерт закончен. Народ бурлящим потоком ринулся к выходу.

— Не огорчайся, Роза, — шепнул Фалах, — пусть эти цветы будут тебе. Ну чем ты хуже той же самой Гасимы? Если по правде, ты их заслуживаешь больше, чем она.

В этот момент какой-то молодой человек, проходивший мимо, увидал в руках Фалаха красивый букет.

— Ну и жмот ты, однако, друг, — сказал он Фалаху. — С цветами пришел, с цветами уходишь. Нет чтобы преподнести Гасиме. Продай, пожалуйста, их мне, за ценой не постою — дам, сколько запросишь.

Фалах на мгновенье оторопел. С детства он не терпел незаслуженных упреков, а в жадности его упрекнуть было несправедливо. Но откуда об этом знать незнакомому парню?

— Подожди меня, Роза, на улице. Я сейчас исправлю свою ошибку. — И Фалах бросился за сцену, где были артистические комнаты. Артисты, успевшие переодеться, толпились возле маленького столика и о чем-то громко спорили. Фалах остановился в нерешительности, Гасима сама заметила его и тут же подошла:

— О, какой чудесный букет! — она окунула лицо в цветы и, видимо, все еще переживая свой успех, спросила:

— Кому же предназначены эти цветы? — И созорничала: — Уж не мне ли?

Глаза ее весело смеялись, лицо светилось радостью, вблизи она была еще очаровательней.

— Пожалуйста, Гасима-ханум, — Фалах протянул ей букет, — пожалуйста. Спасибо вам за ваши песни. Вы так хорошо пели.

— И вам большое спасибо за внимание, — Гасима приняла букет, с шумом вдохнула его аромат и очень скромно, кончиками губ поцеловала Фалаха в щеку.

Можно да и нужно было тогда уйти. Но Фалах, глупо улыбаясь, застыл на месте. Он просто потерял голову от поцелуя.

Гасима не придала никакого значения своему жесту, но, взглянув на обомлевшего Фалаха, решила рассеять возникшую неловкость и стала расспрашивать его, кто он, как его зовут, где работает.

Имя Фалаха ничего не говорило ей, но место работы и должность Гасиму заинтересовали.

— Такой молодой и уже большой начальник, — удивилась она.

Фалах хотел сказать, что молодость молодцу не в укор, но тут подошел один из артистов и, бесцеремонно оглядев Фалаха, заметил ему:

— А не кажется ли вам, молодой человек, что пора бы уже идти домой?

Артист взял Гасиму под руку, всем видом показывая, что разговор окончен.

— Извините, Гасима-ханум, — пролепетал обескураженный Фалах. — От души желаю вам успехов! До свидания!

— До свидания! — улыбнулась Гасима.

Фалах был уже в дверях, когда неожиданно услыхал свое имя.

— Фалах! — звонко окликнула его Гасима.

Он остановился и обернулся.

— За вами, должно быть, придет машина?

— Она уже здесь, — ответил Фалах. Никакой машины у него не было. Рабочее время кончилось, шофера он отпустил, и вообще служебной машиной он не злоупотреблял никогда, шофера больше положенного не задерживал: у того была своя семья, свои заботы. А про ожидающую его машину Фалах сболтнул просто так, чтобы показаться значительным. Да и последствий своего ответа он не предусмотрел.

Гасима обрадовалась, что у поклонника ее таланта, — а в этом у нее не было сомнений, — есть машина.

— Вы не подвезете меня? — она так очаровательно улыбнулась, что любой мужчина согласился бы не только подвезти на машине, а нести ее до дома на руках.

— С удовольствием бы, Гасима-ханум, — тут Фалаха осенило, — но, к сожалению, машина полная.

Гасиму позвали к своим.

— Подождите, — отмахнулась она. — Фалах, а не могли бы вы чуть попозже прислать за мною машину? Что вам стоит? А если бы сумели приехать сами, было бы еще лучше. — И она улыбнулась нежной многообещающей улыбкой.

— Боюсь, вам придется долго ждать, — сказал Фалах с надеждой, что Гасиму это не устроит.

— Не беспокойтесь, я не тороплюсь и обязательно дождусь машину. И вас, — добавила она.

— Ну, если так, пожалуйста…

Сердце Фалаха радостно сжалось. Он и сам бы не мог объяснить, что с ним произошло. Недосягаемая, как звезда, сияющая красота властно подчинила его волю себе. Если бы тогда хватило у Фалаха сил оттолкнуть от себя это колдовство! Не поддаваться бы его очарованию, не вступать бы в разговоры с Гасимой, бежать бы от нее… Но ему не хотелось бежать, его занимала только одна мысль: где найти машину, ведь если он не достанет машину, грош ему цена. Такую женщину, как Гасима, грех обманывать. Да и ни к лицу ему, уважаемому в городе человеку, чьи имя и должность Гасима, кстати, теперь уже знает. Бог мой, ведь его ждет на улице Роза! Что ей-то сказать? Как-никак, домой ему возвращаться с Розой, а не с Гасимой.