Следующей забавной историей о Ральфе Лорене мы обязаны Вуди Аллену:

Однажды, – рассказывает режиссер, – мы обедали вдвоем, и он говорит мне: «Используй меня в своих фильмах!» Я спрашиваю: «В какой же роли ты видишь себя, Ральф?» Он отвечает мне: «Стив Маккуин, Гэри Купер…» Я говорю: «Но, Ральф, ты всего лишь низкорослый еврейчик». Он отвечает: «Но не тогда, когда я одет!»²

Эта история может вызвать улыбку, но она многое говорит о том, какое первостепенное место отводится одежде в воображении дизайнера. В сущности, никто бы не удивился, если бы Ральф Лорен приписал себе мысль Сабрины: одежда – это отличный кусок мыла для простолюдинов. Родились ли вы в скромной семье из Бронкса или в нью-йоркском пентхаусе, окончили ли вы Гарвард или бросили учебу, не получив диплома, переросли ли вы на голову своих друзей, или ваш рост – метр шестьдесят семь… неважно! Если вы хотите, чтобы к вам относились как к респектабельному человеку, одевайтесь респектабельно.

Подобный взгляд на одежду содержит в себе почти догматический аспект. Если задуматься, то история языка, возможно, подтверждает правоту дизайнера бренда Polo. В английском языке общим термином для обозначения одежды является слово apparel. Нужно сразу отмести мысль о том, что здесь мы имеем дело с близким или дальним родственником слов apparat – «аппарат» (производное от латинского parare – «подготовить») или apparence – «внешний вид» (от apparere – «являться, показываться»). Слово apparel, скорее, вошло в язык, на котором говорят по ту сторону Ла-Манша, примерно в 1300 г. под влиянием своего французского кузена – слова aparail, обозначающего «устройство», происходящего от глагола aparaillier, означающего «приготавливать» или «украшать».

Здесь мы узнаем латинский корень apparare (сочетание предлога ad – «к» – и глагола parare в смысле «оснащать»). Однако английское слово apparel эволюционировало и стало обозначать исключительно одежду, а французский глагол aparaillier продолжил свой путь и в XVII веке породил термин appareiller («подбирать что-либо к чему-либо») со следующим значением – «присоединять одну вещь к другой подобной ей вещи»³. Примиряя враждующих сестер, которыми являются Франция и Англия, можно было бы сказать, что англо-саксонское слово apparel, то есть «одежда», – это то, что делает нас похожими: оно стирает имущественное неравенство, неравенство по рождению, даже по внешности.

Вот, в каком-то смысле, программа, заключенная в мечте Ральфа Лорена. Разве возможно, чтобы подобное видение не было бы подхвачено в такой стране, как Соединенные Штаты Америки, одержимой проблемой социальной иерархии?

Вспомним слова, которые сказал отец Сабрины своей дочери-бесприданнице, желающей выйти замуж за сына богачей: «Дорогая моя, из этого ничего не получилось бы. Газеты и весь свет стали бы говорить, как мило и демократично, что выходец из семьи Лэрраби женился на дочери шофера, но разве они похвалили бы дочь шофера? Нет. Демократия может быть ужасно несправедливой, Сабрина. Ни одного бедняка никогда не называли демократом за то, что он сочетался браком с богачом». Иными словами, несмотря на видимость, в стране дядюшки Сэма смешение разных социальных слоев никогда не воспринималось имущими классами как прогрессивное.

Что умудрится делать Ральф Лорен на протяжении всей своей карьеры, так это предлагать огромному количеству покупателей одежду, некогда предназначавшуюся только для элиты. Но его гениальность заключается также в том, что он сумел с тем же энтузиазмом переработать традиционный гардероб, придав ему дыхание молодости, современности, раскованности (иными словами, сделав его cool – крутым), так что его новым моделям будут также завидовать самые обеспеченные потребители, стремящиеся одновременно к достоинству и обновлению.

На самом деле нужно понимать, что образ Waspy, изначально вдохновивший Лорена, в начале 70-х годов уже несколько устарел. Америку встряхнула революция в гардеробе свингующего Лондона[34], а кризис идентичности, который она переживала, обрекал на поругание любую моду, которая продолжила бы восхвалять стиль, отождествляемый с достоянием богачей, или продвигать исключительно образ белой Америки. 60-е годы в значительной мере изменили правила игры, уступив первенство хиппи и протестному движению. Эпоха желала обновления: усиленное внимание к личным свободам, женская эмансипация, признание гражданских прав, протест против войны во Вьетнаме, против установленного порядка, моральной жесткости, воплощенной в кодексе Хейса…

Иными словами, самая благополучная прослойка Америки слегка пресытилась старомодными рубашками, приобретаемыми каждый сезон в бутиках Brooks Brothers.

Лорену пришла в голову мысль предложить гардероб, подходящий для всех классов, способный прельстить одновременно элиту, стремящуюся к новизне, и население рабочих кварталов, жаждущее подняться по социальной лестнице. Карл Лагерфельд – снова он – отлично уловил ход мыслей своего заокеанского друга: «Для меня Ральф Лорен – это САМЫЙ американский дизайнер. Он сделал американскую мечту доступной для большого количества людей. Это представление об идеальной Америке, о счастливой Америке, такой Америке, которая любима, – благородной Америке, отличающейся яркой самобытностью».⁴

Если бы Лорен ограничился копированием Brooks Brothers или других брендов, обязанных своим благосостоянием old money (буквально «старым деньгам», то есть людям, чьи семьи были богаты на протяжении нескольких поколений), компания Polo никогда не спровоцировала бы такого желания покупать как на Лонг-Айленде, так и в Гарлеме.

Также не стоит упрекать бренд, когда он по-новому интерпретирует гардероб Старого Запада, наряды колониальной эпохи или же одежду британской аристократии, предлагая фантазийный образ, то есть не полностью соответствующий источнику вдохновения. В этом истинная суть фантасмагории Polo: новое прочтение, «всякий раз не совсем похожее на оригинал и не совсем отличающееся от него», воображаемый объект. Однажды в 1984 г., когда кто-то заметил по поводу его коллекции Safari, что задуманный им гардероб далек от реальности, Лорен воскликнул: «Я отлично знаю, что во время сафари не носят такую одежду. Моя жена только что вернулась из путешествия по Африке»[35]. Талант Лорена заключается в его способности воссоздать воображаемый образ Африки, уходящий своими корнями в некую традицию и в то же время подпитываемый популярным видением.

Эта новая интерпретация отнюдь не чужда искажающему и наводящему глянец объективу голливудской камеры. Впрочем, романтический образ Африки, утверждаемый Ральфом Лореном на его дефиле весной 1984 г., будет очень близко повторен режиссером Сидни Поллаком в фильме «Из Африки», вышедшем на экраны в декабре 1985 г. и имевшем оглушительный успех сначала в США, а затем по всему миру. Семья Лорен отнюдь не отрицает, что утверждает эту голливудскую эстетику. В 2021 г. Дэвид, младший сын Лорена, так сказал об этом:

Мой отец – Уолт Дисней моды. Для нас главное – привести потребителей в более спокойное, более красивое место, не похожее на реальность. Такое прекрасное, что им захотелось бы унести оттуда какую-нибудь частичку, будь то шейный платок или вечернее платье. В этом мы очень похожи на Диснея. Мы тоже стремимся создавать волшебный и безопасный мир .

Может ли ошибаться вся нация целиком, приобщаясь к идеалу элегантности? Джеральдина Штуц ⁵⁶, стоявшая около тридцати лет во главе роскошного нью-йоркского универмага Henri Bendel, постаралась защитить столь дорогую сердцу творца иллюзию:

Нужно понимать, что то, что происходит между Ральфом и американской публикой – нами, американскими потребителями, – дело очень тонкое. То, что он подарил им посредством своей одежды, но главное, через свои рекламные кампании, – это основные линии жизни. Но потребители были одурачены не больше, чем он. Они знали, что это воображаемый мир. Неужели вы думаете, что это настоящая жизнь? Он подарил им совершенство воображаемого мира. И американцы этого хотели ⁷.

Как можно определить типично американский характер преображения предложенного Лореном видения мира? Ответ заключается в одном слове, одном прилагательном, которое очень часто любит приводить дизайнер, комментируя собственный стиль и свои коллекции, представляемые на нью-йоркской Неделе моды: cool («крутой»). Сколько описательных выражений пришлось бы найти, чтобы объяснить, сколько игры, откровенной расслабленности, а также изящества содержит в себе это понятие, которое зависит от манеры поведения не меньше, чем от имиджа. Однако достаточно увидеть, как Барак Обама во время официального визита выходит из самолета, чтобы мгновенно понять, что означает это односложное качественное прилагательное.

Ральфу Лорену удалось придать крутизны немного чопорному гардеробу Новой Англии, костюмам в стиле американской jazz age («эпохи джаза»)[36], ковбойским сапогам и нарядам искателей приключений, скачущим по пустыням и прериям или бороздящим моря. И, по словам журналиста и писателя Дж. Брюса Бойера, бывшего редактора раздела моды холдинга Condé Nast, внешний вид, к которому применимо определение cool, характерен не для Европы, а именно для Нового Света и, в частности, для кампусов Восточного побережья:

Имидж Лиги плюща тоже привнес нечто такое, что мне очень нравится и что, на мой взгляд, является восхитительной манерой продумывать свой гардероб: сочетать официальность с непринужденностью, чему, по правде говоря, итальянцы научились у нас [Бойер – американец]. Эта та самая намеренная небрежность, которую итальянцы называют sprezzatura[37].

Но то, что итальянцы считают стилем, то есть чем-то изученным и обдуманным, для США – образ жизни…