В Выборге Эту Комула встретился с Сельей, но ненадолго. Ей пришлось срочно уехать по делам красных эмигрантов.

Комуле также довелось повидать в Выборге последние оборонительные бои Красной гвардии. Собственно, это были даже не бои, а замирающие отголоски. Бои были теперь уже позади, и они были проиграны. Люди растекались по домам, по укромным местечкам, но большинство красногвардейцев все же попало в плен. Лагеря и тюрьмы пополнялись все новыми партиями заключенных.

Комула отправился на вокзал, рассчитывая попасть на хельсинкский поезд, но в зале ожидания и на перроне было много белых. Тогда Комула повернул обратно и, миновав вокзальную площадь, пошел берегом Салаккалахти по направлению к Выборгской крепости.

Дойдя до Крепостного моста, он решил перейти на другую сторону. И тут ему в голову пришла мысль пройти пешком до какой-нибудь ближайшей станции и сесть на поезд. Только бы добраться до Хельсинки, а там он сумел бы укрыться. Сестра Айрас позаботилась бы об этом. Здесь же, в Выборге, у Комулы не было близких знакомых, и он не знал ни одного места, куда при нынешней обстановке можно было бы обратиться. Интересно, где сейчас Аура Кийскинен, Эдуард Гюллинг, Эро Хаапалайнен? Говорили, что они скрываются в городе. Или, может, тоже уже в лапах у белых?..

В таких раздумьях Комула перешел мост, поглядывая на старинную крепость. Там он бывал когда-то, в этом загадочном строении с башенками... Крепость хорошо запомнилась Комуле, и он даже сейчас живо представил себе мрачные каменные стены.

Он шел по дороге, ведущей в Тиенхаару. Вдруг вдали показались два всадника. Комула остановился. Он раздумывал не более секунды и инстинктивно повернул обратно к крепости. Крепостная башня зловеще маячила перед ним.

Перед самым мостом Комула свернул вправо, к Нейтсуниеми. Узенькая дорожка шла вдоль берега, мимо гранитных скал. В скалу были врублены какие-то помещения, склады... Массивные железные двери ограждали входы в каменное подземелье. Где-то повыше на скалах еще лежал снег, потому что сверху стекали тоненькие ручейки, образуя на земле лужицы, которые Эту торопливо перешагивал.

Всадники заметили человека, внезапно повернувшего обратно, и вскоре Комула услыхал за собой цокот копыт и властный окрик:

— Эй вы, остановитесь!

Комула остановился.

Один из всадников спрыгнул на землю, — Кто вы такой?

— Я из Хельсинки...

— А что здесь делаете?

— Приезжал по делам.

— Ах, по делам! А чем занимаетесь?

— Редактор газеты.

Всадники насмешливо переглянулись.

— Тогда вас придется забрать и допросить.

Под конвоем Комула был доставлен в Хельсинки. Ожидать допроса пришлось недолго.

Аллан Арениус решил лично допросить редактора. Победа белых была бы тем внушительнее, если бы такого человека, как Комула, удалось заставить отречься от своих красных идей или проклясть революцию. Мысль была особенно заманчива, так как Комула входил в редакцию «Тюёмиес».

— Думаю, что даже сам главнокомандующий встал бы на вашу защиту, если бы вы... ну, скажем, написали подобное отречение. Этим была бы обоснована ваша просьба о помиловании...

Допрашиваемый неторопливо покачал головой и спокойно ответил:

— Это невозможно. Мне не за что просить о помиловании. Наша борьба была законной, но вышло так, что ваша взяла, на вашей стороне оказался перевес... А вмешательство немцев довершило дело.

— Таннер тоже социалист, но его нам не в чем упрекнуть. Ваше же участие, напротив, было значительным, так что и обвинение, предъявляемое вам, весьма тяжело. Ведь вы входили в состав редакции «Тюёмиес»... Вы подстрекали массы на восстание, на бунтарские действия.

— Нас не стоит сравнивать с Таннером. Таннер и мы — это разные вещи.

— Именно об этом я и говорю... Но у вас еще имеется время обдумать все снова. Еще раз.

— К сожалению, нет, от этого ничего не изменилось бы. Конечным судьей всему будет история, и она еще осудит палачей, но не нас. История заклеймит Маннергейма и всех его приспешников.

Аллан Арениус убедился, что все уговоры напрасны. Он злился на себя за то, что затеял всю эту историю. А виноват во всем Армас, это он со своими просьбами надоумил его на такое. Пусть теперь сам убедится, что все эти фанатики глухи к голосу разума.

Арениус взял со столика шляпу и, пробормотав что-то на прощание, вышел из камеры. Тюремная дверь плотно закрылась за ним.

Комула начал ходить по камере, чтобы собраться с мыслями. На протяжении всей гражданской войны он следил за событиями, писал о происходившем, был в красном Тампере. Все это он делал по своему твердому убеждению, и в его статьях не было ничего фальшивого, а уж тем более преступного.

Историки будущего обратят когда-нибудь внимание на его статьи. Например, на то, что он писал по поводу договора о дружбе между Финляндией и Советской Россией, который является историческим актом всемирного масштаба. И чтобы он, Эту Комула, отрекся сейчас от своих статей... Нет, нет и нет! Этого он никогда не сделает.

Комула усмехнулся своим мыслям. Многие уже расстреляны и за меньшие грехи. Так почему же, черт возьми, он должен больше других дрожать за свою шкуру?

Вечером к нему пожаловал еще один гость. «С чего это они проявляют обо мне такую заботу?» — недоуменно подумал Комула, прислушиваясь, как скрипнул ключ в замочной скважине.

А когда дверь отворилась, в камеру быстро скользнул старый знакомый Комулы, фельетонист и коллега по перу Тимо Уусмаа. Он вошел бодрой походкой, веселый и улыбающийся. Несмотря на свою полноту, Тимо был подвижен, как ртуть. После первых приветствий Уусмаа перешел без обиняков к цели своего визита:

— Послушай, Эту, брось упрямиться. Будь паинькой, садись и пиши покаянное прошение о помиловании. Я уже предварительно обговорил это дельце где следует.

Комула тяжело опустился на низенький табурет. Тимо подошел к нему поближе, положил руку на плечо Комулы и заговорил о Германии и России, о том. что социалисты глупо просчитались, делая ставку на Россию... Разве можно строить планы на песке? Слабенькая страна, вся во власти хаоса и неразберихи... Большевики будут скоро разбиты. Немцы быстро наведут и там порядок.

Комула поднял на Тимо глаза:

— Зачем ты говоришь о России? Что ты знаешь об этой стране? Ровным счетом ничего. Россия велика во всем... даже в своей беде. она есть и будет надеждой всех угнетенных.

Тимо Уусмаа рассмеялся.

— Однако ты чудак, — весело проговорил он. — Говоришь мне так, словно это я сижу в ловушке, а не ты. Я пришел наставить тебя на путь истинный, а ты никак собрался обратить и меня... в свою веру? Ха-ха, это было бы забавно. Послушай, Эту, не дури! Вот тебе перо, садись и пиши прошение...

Комула поднялся с места.

— Нет, Тимо. Я. до конца пройду свой путь честным человеком. А годом раньше или позже-, это не имеет значения. Главное — честно.

Тимо Уусмаа вдруг заторопился уходить.

— Ну что ж, прощай, раз ты сам себе добра не хочешь, — холодно произнес он.

— Спасибо, что зашел. И еще ты мог бы оказать мне одну услугу — передать от меня привет Селье.

— Конечно, передам. Только это будет грустный привет.

С этими словами Тимо ушел, и дверь защелкнулась, а потом загремел засов. Комула снова остался один. Он неторопливо ходил взад и вперед по маленькой, полутемной камере.

Эту Комула не спал всю ночь. Он думал. Он бесшумно ходил в темноте, лишь изредка присаживаясь отдохнуть на табурет. Он взвешивал и мысленно оценивал сложившуюся обстановку. Комула размышлял о тех жертвах и трудностях, которые рабочему классу предстоит теперь преодолеть. Но в одном он был твердо уверен: настанет время, и рабочее движение взметнется опять, с повой силой. Непременно. Снова будет борьба, снова страдания и трудности, новые жертвы.

В голове сами собой рождались статьи об уроках недавней борьбы. Комуле даже самому было удивительно, как логично и ясно текла сегодня его мысль. Садись и пиши, была бы бумага. Но ни бумаги, ни пера, ни света не было. Была только голова и мозг, который лихорадочно и отчетливо работал в глухой темноте камеры.

Комула вспоминал и Селью. Ему сейчас хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, ласковое.., Он даже начал сочинять письмо.

Когда на следующее утро Эту Комулу вывели на тюремный двор и под охраной повели в суд, то даже здесь, в тюрьме, он сразу ощутил ласковое дыхание весны. Солнце пригревало землю, струя свой свет сквозь легкую, туманную пелену. Воздух был напоен свежестью. Между тяжелыми каменными плитами тюремного двора кое-где пробивалась первая зелень. Весна радовала душу. В такое погожее утро особенно хотелось жить.

Комула поднял голову и приостановился. Он ясно различил птичий гомон, такой знакомый и такой желанный.

Грубый окрик за спиной нарушил все очарование:

— Ну, ну... чего остановился!

В сопровождении конвойного Комуле предстояло пересечь тюремный двор. Он старался шагать медленнее.

Комула явственно слышал пение жаворонка, и теперь, запрокинув голову, он вглядывался в необъятную синеву.

Три красивых видения — летняя ночь, береза и белопенные речные пороги — почему-то представились Комуле прошлой ночью как наяву, сливаясь удивительным образом воедино. Прекрасна северная сторона весенней порой! Она как зеленеющая, одетая молодой листвой березка над поющим речным порогом в светлую летнюю ночь. Береза шелестит молодыми листочками, порог бурливо поет ей о чем-то... Любопытная бледная луна поднялась на небо послушать полюбившегося ей дрозда, который самозабвенно поет по ночам над рекой... Обо всем об этом Комуле хотелось написать Селье, но написать не пришлось.

Посреди тюремного двора стояла какая-то хозяйственная постройка. Расположившиеся вдоль стены люди в серой форме с нескрываемым любопытством глазели на, высокого заключенного, по виду похожего на важного господина.

— Наверно, кто-то из ихних главарей, — язвительно заметил один.

Другой кивнул головой и насмешливо посокрушался, что галстук, дескать, чуточку помят, а в целом ничего, сойдет... Комула держался с достоинством, не обращая внимания на насмешки.

Военно-полевой суд заседал на первом этаже в большой комнате. Некоторое время Комулу еще продержали в коридоре, пока конвойный не пришел за ним.

Комната выходила на солнечную сторону. В углу был стол, за которым сидело четыре человека. Прокурор сидел слева, отдельно, за маленьким столом. Ему сразу дали слово, и он начал читать обвинение. Главный пункт обвинения гласил, что редактор Эдвард Ансельм Комула в течение всего мятежного времени и даже еще задолго до этого занимался бунтарской пропагандой, сначала в редакции «Сосиалисти», а затем в газете «Тюёмиес». «Таким образом, — читал прокурор, — вы обвиняетесь в преступной агитации и в подстрекательстве масс на незаконные действия и вооруженную борьбу против законных порядков и законного правительства страны». Для убедительности прокурор зачитал несколько выдержек из речей и статей Комулы.

Председатель задал обвиняемому обычные вопросы. Комула отвечал негромко и спокойно.

— Да, это мои речи, но в них нет ничего преступного. Так же как не содержится ничего преступного и в моих статьях, на которые тут ссылались. И вы вообще не имеете права обвинять меня. В нашей борьбе мы, возможно, наделали много ошибок и допустили немало промахов, мы потерпели поражение, но...

— Это не имеет отношения к делу. Говорите по существу, — сердито оборвал его председатель, постучав рукой по столу.

Прокурор раздраженно рисовал на бумаге какие-то рожицы. Потом вдруг заметил, что рисует членов суда, и быстро спрятал бумагу в кожаную папку с делами.

— Вы пользуетесь сейчас грубой силой, — продолжал Комула, — и можете убить меня. Больше вы ни на что не способны. Мы хотели добиться улучшений в жизни, облегчить ее для всех трудящихся, для всего народа...

— Вы не имеете права говорить от имени народа, — выкрикнул прокурор, сердито постучав карандашом по столу.

— Подавив восстание гладиаторов, римские правители пригвоздили к столбам вдоль дороги в Капую около шести тысяч рабов, — спокойно продолжал Комула. — Но это не спасло их от гибели. Их режим все равно рухнул, потому что был гнилым. Рухнул, как карточный домик. Так случится и с вами, и этот кровавый террор не спасет вас. Жестокостью нельзя остановить ход истории...

— Довольно! Кончайте агитацию! Ваше время истекло.

Прокурор закричал так, словно только теперь понял, о чем говорит этот социалист.

Но голос Комулы раздавался так же невозмутимо:

— ...Победивший рабочий класс установит новый, лучший строй.

— Однако вам-то этого уж не видать.

Председатель суда нервно поднялся и захлопнул папку с бумагами. Остальные члены суда не промолвили за все время ни слова. Они вслед за председателем прошли в заднюю комнату.

Комула в сопровождении конвойного мог выйти в коридор покурить. Он стоял у окна и глядел на улицу. Теперь он хорошо видел нежную зелень, пробившуюся на солнышко между булыжниками тюремного двора.

Лето стало сейчас к нему на полчаса ближе, чем еще недавно, когда его только вели в суд. Лето придет обязательно. Лето приходит для всех, счастье же выпадает лишь некоторым. Обидно, но ничего...

Судьи сидели на своих местах за столом, когда Комулу позвали обратно в комнату. Эту спокойно выслушал приговор. Он был краток. Поскольку доказано, что редактор газеты Эдвард Ансельм Комула принимал активное участие в восстании красных и повинен в том-то и том-то, он приговаривается к смерти.

Комулу отвели назад в камеру, и солнышка он больше не, увидел. Следующее утро было туманным, и солнце даже не показывалось из-за облаков. Оно как будто не хотело видеть того, что творится на земле.

Осужденные были разбужены ранним утром и выстроены во дворе. Под конвоем их привели на берег. Более десяти человек. Там их ожидала старая баржа для дров.

На дне баржи скопилась дождевая вода, в ней плавали щепки и обломки коры. Часовые с винтовками устроились по углам, арестованные уселись на дровах посреди баржи... На буксире сердито заворчал мотор, и баржа тихо потянулась к крепости Сантахамина.

Осужденных расстреляли у стен Сантахамина. Через час буксир уже тянул баржу обратно в Хельсинки.