Луг зазеленел. Молодая трава быстро пошла в рост. Людей мучил голод. Одни обессиленно лежали на земле, другие ползали по поляне, а руки у всех сами собой тянулись к свежей траве.

Двое часовых, ухмыляясь, наблюдали за пленными. Весело посмеиваясь, они зубоскалили над тем, что пуникки понемногу становятся травоядными...

— На подножном-то корму хорошо... И дешево, и сердито.

— Мне тоже надо своих батраков так приучить. Марш в загон вместе с коровами — и порядок.

Часовые были сыты. Им было весело. А земля ничего не ведала про людские горести. Она наливалась силой и по-весеннему щедро пускала в рост все новые травы — солоноватые, горькие, кислые... В пустых истощенных желудках людей они вызывали дикие боли. Но надо было что-то есть. А луг щетинился травой, и скоро ее стало больше, чем голодные люди успевали съедать. Еще несколько дней — и луговина превратилась в зеленую поляну. Настало лето.

По ту и по другую сторону колючей проволоки заливались шальные птицы. Ласточки стремительно носились в воздухе, хлопоча о чем-то своем под стрехой барака. Ману следил за ними взглядом и думал, что у птиц везде одни заботы.

Ласточки принесли в Суоми холодное лето. Сейчас они радостно щебетали, словно хотели сказать, что все эти беды свалились на людей не по их вине... На душе у Ману становилось легче, когда он отвлекался и подолгу следил за полетом птиц.

Он сидел в тени возле стены и думал о доме, о Марте и о ее детях. Думал об отце и матери. Хотелось к ним, домой. Там им сейчас так недостает Мартти. Как они будут жить, если Мартти убьют? Ману даже боялся об этом подумать — так это было ужасно.

Волосы у Ману сильно отросли и спутались, а в глазах застыла грусть. Надо бы как-нибудь переслать весточку Илоне, что он не сможет к ней прийти, пусть она его простит...

Он должен спасти Мартти...

Все в свой черед уходят из этого мира, каждый по-своему. Только теперь никто не произносит уходящим последних прощальных слов, зато каждый останется живым в памяти. И где-то еще долго будут вспоминать о нем.

В тени за бараком легче думалось. Ману видел, как люди устало бродили по лагерю и грелись на солнышке, но он уже как бы отрешился от всего живого. Он смотрел вдаль на пригретый весенним теплом лес, слушал неумолкаемый птичий гомон и вспоминал развесистые заснеженные березы во дворе Хилккала. Ему уж не повидать их в зеленом наряде. Не повидать ему и Илону, не гулять ему у веселых костров в Иванов день...

«Для нас не все равно, кого расстреляют», — упорно продолжал думать Ману и ночью, лежа на нарах рядом с Мартти. Тяжелая и беспокойная лагерная ночь была наполнена шорохами, вздохами, напрасными надеждами, тоскливыми раздумьями... Мысли сотен людей лихорадочно работали. Некоторые пленные бодрствовали, другие, впадая ненадолго в тяжелое забытье, вдруг с криком просыпались среди ночи от кошмарных видений... О себе Ману не думал. Он готов умереть, если бы только удалось спасти брата.

У Мартти жена и дети, им нужен кормилец. Особенно остро Ману почувствовал это здесь, в лагере. И Марта к тому же замечательный человек, хотя она и непохожа на Илону. А дети? Как же они будут жить без отца, кто о них позаботится? Ману содрогался при мысли, что его брат может не вернуться домой и никогда больше не увидит своего маленького Пентти, такого славного малыша.

Он слышал, как брат беспокойно ворочается на жестких нарах, вздыхает в темноте. Не спал Ману, не спалось Мартти, обоих одинаково беспокоила судьба детей и родного дома.

Имя Мартти Вяхяторппа в лагере выкрикивали уже два раза, но он не отозвался. Ману не позволил брату подняться, удержав его силой. Но когда-нибудь шюцкоровские ищейки все равно дознаются и схватят его. И это может случиться в любой день.

Братья лежали, тесно прижавшись друг к другу, — то ли спали, то ли забылись в полусне. Вместе было теплее, и каждый чувствовал себя увереннее. Так они спали когда-то давно в детстве, дома в Вяхяторппа, на старой деревянной кровати. Там на шуршащей соломе было так приятно возиться и играть возле теплой печи...

Окна барака были снаружи затянуты крест-накрест колючей проволокой. Но сквозь проволоку виднелось небо и зеленоватая звезда, излучающая особенный, мерцающий свет.

Уже близился рассвет, и небо начало бледнеть, но звезда все еще продолжала мигать Мартти. Потом он почувствовал, как младший брат плотнее прижался к нему и что-то зашептал.

— Слушай, Мартти... Я знаю... — шепнул он брату в самое ухо.

— Что знаешь?

— Знаю, что делать.

Братья долго чуть слышно шептались. Ману — возбужденно, уговаривающе, Мартти — горячо возражая. «Нет, нет... ни в коем случае».

Он смотрел на Ману испуганно, только теперь поняв, на что тот намекал ему уже несколько раз. Разве он может пойти на такое!

— Я пойду за тебя... — повторил Ману, — а ты вернешься домой.

— Не говори глупостей, — сердито оборвал его Мартти и попытался привстать, но Ману повалил его на нары. Он должен согласиться с ним, ради Марты и детей. Голос Ману задрожал, когда он говорил:

— Если тебя убьют, что станет с Мартой?.. Она ведь с ума сойдет. Подумай об этом. А я один. Конечно, и обо мне взгрустнет кто-нибудь... мать и отец, например. Но это не то.

Нет, Мартти никогда не согласится, он не может принять такой дорогой жертвы. Слыханное ли дело! Спастись ценой жизни брата?! Не-ет, если придется помирать, то вместе.

— Да почему? Зачем нам умирать обоим, если ты можешь спастись? — упорно доказывал Ману. Высказав все Мартти, он обрел внутренний покой. Теперь он будет действовать так, как решил. Он спасет брата и сделает это завтра же, пока не поздно. Когда снова выкрикнут Мартти Вяхяторппа, он выйдет.

Ману удручало только, что не с кем переслать ему последний привет Илоне. Мартти передаст от него поклон домой: матери, Марте и всем остальным, а вот Илоне... Хотя бы несколько слов: так, мол, и так... Ману не смог прийти, он погиб. Прости и прощай, Илона. Но рассказать об этом Мартти сейчас нельзя, а больше некому. Да Мартти, наверно, и Илону-то не помнит.

На следующее утро все было как обычно. Побудка, и снова в бараке появились шюцкоровцы, снова допросы и розыски. Держа в руках список, чиновник выкрикивал имена, фамилии, названия мест...

Сидя на краешке нар, Ману напряженно наблюдал за всем происходящим. Между нарами шел шюцкоровец, а за ним чиновник в штатском со списком в руке. Ману весь подался вперед, покрепче ухватившись за нары. Волосы его были взъерошены, а глаза лихорадочно горели.

И вот момент настал. Когда чиновник громко назвал имя Мартти Вяхяторппа, Ману спрыгнул с нар и спокойно сказал:

— Это я.

Чиновник взглянул на него, но Ману уже шагал к выходу. Он спрыгнул так быстро, что Мартти даже не успел схватить его за ворот. Ману услыхал за собой тяжелый стон, но не оглянулся. Не прощаясь ни с кем и не промолвив ни слова, он прошел к остальным и встал между часовыми.

В списке числился только один Вяхяторппа. Теперь, слава богу, он нашелся, и довольный чиновник красным карандашом перечеркнул фамилию.

Мартти лежал ничком на нарах, сжав руками голову. Случилось непоправимое. И непонятно было — то ли он плакал, то ли кусал губы, то ли сжал зубами курточку Ману, служившую им обоим подушкой. Красногвардейцев уже увели из барака, а Мартти все метался на нарах, сдерживаемый крепкими руками товарищей, и без конца твердил: «Ману, Ману-братец! Что же ты наделал!..»

Горько умирать в неполных двадцать лет. Жизнь только начинается. Но ведь жить надо не для себя, а для других. И если ты человек среди людей, если ты настоящий брат, имей мужество умереть за брата в правом деле.

В душе у Ману холодком пробежал ужас, когда он подумал, что ему уже не придется отворить низенькой двери родного дома и переступить знакомый порог. Острой болью резанула сердце мысль, что никогда не увидит ни мать, ни отца, ни Марту и ни маленького шалуна Пентти...

Суровый и сосредоточенный шагал Ману в сопровождении часовых в свой последний путь. На глаза набегало что-то горячее, а щека невольно подрагивала. Было страшно, но Ману решил во что бы то ни стало держаться мужественно до конца. Это был уже не прежний робкий батрак, который еще весной ездил в соседских санках на отработки в усадьбу. Став бойцом, Ману окреп духом.

В последние минуты он старался не думать ни о чем, кроме Вяхяторппа и Хилккала. И пусть дома родные простят ему, что эта большая тихая усадьба далеко в Хяме так близка его сердцу.

Прощай, дом, и прощай, Илона! Прощайте, тучки, и прощай, березка на родной торппе. Жаворонки и ласточки еще не раз принесут в эти края теплое лето, но не для него. Для других, и дай бог, чтобы для Мартти тоже. Хоть бы ему удалось спастись...

С такими думами Ману ушел из жизни...

А Мартти с опухшими от слез глазами понуро сидел на нарах, не зная, как ему перенести эту утрату, где набраться сил, чтобы жить... Он мог бы, конечно, пойти и сообщить чиновникам об ошибке, но тогда они расстреляют и его. Точнее, их обоих. Какой от этого толк? Ману этим уже не поможешь.

Шли недели. Тоска не проходила, но притупилась. Мартти заметно постарел и стал мрачным. А тем временем в приходской церковной книге писарь жирным крестом перечеркнул его имя и написал:

«Расстрелян в Хеннала 16 июня 1918 года за участие в красном мятеже».