Коммерции советник Арениус вдруг проснулся посреди ночи. Перевернувшись с боку на бок, Арениус убедился, что находится дома, в Турку, в своей собственной постели. Коммерции советник вспомнил, что дела у него в порядке, и успокоился. Вглядываясь в предрассветный сумрак за окном, он принялся вспоминать, что же ему приснилось. Смутно представился незнакомец, который будто бы пришел к ним и рассказал по секрету что-то нехорошее про Армаса, находящегося сейчас якобы в Германии. Мужчина дал понять, что стоит ему сообщить об этом в Россию, кое-кому из официальных лиц, как у Армаса будут крупные неприятности по службе.

Потом мужчина вроде бы прошел в комнату Армаса, перебрал его книги, делая в своем блокноте какие-то пометки. А потом он улегся там и уснул... Арениус ужасно испугался, но все оказалось только сном. Он испытывал от этого приятное облегчение и даже улыбался. «Слава богу, теперь больше не надо бояться русских официальных властей. Красные разбиты, и Армас, по слухам, находится в Хельсинки».

И все-таки время от времени Арениуса брало сомнение... Ему хотелось встать, сходить в комнату сыновей и убедиться, что там никого нет, хотя он и так был в этом уверен. Армас на фронте, воюет за белых, Алма-София тоже где-то там... А Бруно уехал в Хельсинки тотчас же, как только в город вступили белые.

«Туда и мне следует поехать, — размышлял Арениус. — Посмотреть на победный марш наших... И вообще потолкаться среди людей...»

Вечерним поездом советник Арениус прибыл в Хельсинки и зашел к своему брату Аллану. Там стоял пир горой. Дочери Аллана, Алис и Ирена, подхватили немецких офицеров и теперь пировали с ними, бойко болтая по-немецки. Арениусу сказали, что Армас заходил к ним, недолго побыл и ушел куда-то в город.

Аллан в двух словах познакомил Арениуса с работой военно-полевых судов. Они без конца заседают, изучают материалы, выносят приговоры... Потом Аллан заторопился уходить, извинившись, что у него нет времени на более долгие разговоры. «Поговорим, попозже вечерком, у нас тут соберутся гости».

Не теряя времени даром, Арениус разыскал Кухмо, и они вместе отправились на сенатскую площадь и заняли места на длинных каменных ступенях огромной церкви задолго до начала торжественного парада. Народу собралось много. Арениус и Кухмо были в самой гуще публики, с левой стороны, откуда войска должны выйти на площадь.

Оркестр исполнял финские и немецкие военные марши. Бодрая быстрая музыка поднимала в аристократах столицы боевой дух и сознание собственной значимости, усиливала уверенность и чувство личной безопасности, заметно пошатнувшееся в последнее время. Со стороны Арениус наблюдал, как сенаторы в свите Маннергейма и Свинхувуда то и дело приподнимали черные шелковые котелки, приветствуя и благодаря немецких военачальников.

Те стояли подтянутые, важные, с сознанием выполненного долга. Всем обоим видом они словно говорили, что представляют здесь победоносную военную мощь Германии, берущей под свою защиту несчастную северную страну. Теперь Германии оставалось лишь упрочить свою победу.

Солнце светило по-весеннему приветливо, переливаясь в черном блеске шелка и бархата... Но как ни старалось светило, оно не могло растопить каменной суровости немецких лиц. Мощеная площадь загудела от топота кованых сапог, когда солдаты германского императора Вильгельма вышли торжественным маршем на площадь, в касках, при полном параде. Они сердито топтали своими громоздкими сапогами улицы и площади северной столицы. Еще одна страна захвачена силой немецких штыков.

Широкие ступени церкви были заполнены городской аристократией, вырядившейся по случаю праздника в самые изысканные наряды. В основном это были уже немолодые господа в темных цилиндрах и дамы в широкополых кокетливых шляпках. Женщины ослепительно улыбались из-под своих шляпок, восторженно приветствуя мрачные колонны, маршировавшие мимо.

— О, какая красота! Наши освободители, душечки...

Маннергейм со своими приближенными стоял на самой нижней ступеньке. Генерал не мог не присутствовать на параде, хотя он не испытывал особого восторга от всего этого спектакля.

Четкие колонны тяжело печатали шаг, ремни и портупеи были туго затянуты, каски надвинуты на лоб, на хмурых лицах ни тени улыбки. Егерям все это хорошо знакомо, и сейчас они с удовольствием любуются немецкой военной выправкой. Так, именно так надо маршировать! Война на этом еще не кончилась. Вот таким же победным маршем пойдут они за Маннергеймом на восток, освобождать изнывающие в рабстве города... И они выполнят до конца свою миссию — захватят эти города и принесут им свободу.

Маршировавшие же солдаты думали о том, что у них нашлись бы сейчас дела и поважнее, чем эти парады. Пока они тут вышагивают, другие тем временем продолжают «охотиться». В городе, особенно у пленных, попадаются недурные вещицы. Каждый новый день — это часы, кошельки, кольца... Для немцев в Финляндии сейчас неплохие возможности, и главное — не теряться.

Примерно с такими мыслями шагали они вышколенным строевым прусским шагом, топча эту чужую землю и горланя свои песни.

С каменных ступеней Никольского собора в воздух приветственно взлетали платочки и шляпы, отцы и матери егерей захлебывались от восторга и вожделенно кричали:

— Das Hoch auf Deutschland!

— Да здравствует Германия! Да здравствует!..

— Помнишь, я тебе говорил, — напомнил вдруг Кухмо Арениусу, — еще тогда, в Наантали, что немцы нужны нам только как военная сила, не больше. Помнишь? У них из-за этого уже теперь разногласия. Или ты думаешь, что Маннергейму приятно кланяться и шаркать ножкой перед всеми этими немецкими генералами? Ведь он же долгие годы воевал против них. А теперь им приходится брататься, да еще говорить друг другу любезности. Но самое неприятное для Маннергейма — необходимость слушаться немцев. Поговаривают, что он хочет двинуться на Питер и снова посадить на русский престол царя.

При этом Кухмо все время поглядывал в сторону Маннергейма, сдержанно и чинно стоявшего в окружении сенаторов.

— Ну-у, неужели они такое задумывают, — усомнился Арениус.

Он был раздражен. Столичная знать празднует в Хельсинки победу, приглашает победителей к себе домой на вечер. Здесь все хорошо осведомлены о делах, все видят и знают, а они там в Турку... И потом еще неприятности из-за Армаса и Алмы-Софии.

Вечером у Аллана собралось большое и пестрое общество. Дочери его так и увивались вокруг молодых немецких офицеров. В их компании веселился и финский егерь. Это был Бертель Энгстрем.

— Ай-ай, как господин Энгстрем возмужал с нашей последней встречи, — супруга Аллана восхищалась Бертелем, а он старался делать вид, что смущен такими громкими похвалами. Но в душе Энгстрем был польщен и очень доволен. — Ведь с тех пор скоро три года, как Бертель в последний раз был у нас. Так, кажется?..

— Да, верно. Я был у вас в пасху в пятнадцатом году. Незадолго до отъезда в Германию.

— Ну, а теперь веселитесь и отдыхайте. Устали небось за эти годы... Боже, сколько трудностей было. Потом еще эти кошмарные бои... — радушная хозяйка щебетала без умолку, занимая гостей.

В последнее время мужчины заметно подтянулись, подражая военным. Военная форма входила в моду, а отставать от моды никому не хотелось. Гражданское и военное переплеталось в мужской одежде самым удивительным образом. Каждый стремился надеть на себя хоть что-нибудь военное... И вот из шкафов и сундуков стали извлекаться на свет старые костюмы, хоть чем-то, хоть строгостью линий напоминавшие военную форму. В толпе замелькали старые мундиры и офицерские фуражки, жокейские костюмы и начищенные до блеска высокие хромовые сапоги. На лацканах и в петлицах запестрели ленточки, медали и значки — символы былых боевых заслуг.

Мужское общество, представленное сегодня у Аллана, было заметно отмечено печатью моды. Никто не забывал напомнить о том, что лично он сделал для победы, чем помогал белым в дни красного мятежа... Каждый старался продемонстрировать свои заслуги... «Теперь, слава богу, настал конец красному кошмару. Лучшие сыны Финляндии и германские штыки покончили с красной заразой. Выпьем за это, друзья!» — провозгласил кто-то первый тост.

Когда Армас поздно вечером появился у Аллана, веселье уже угасало. При первом же взгляде на сына Арениус рассердился на него. Они не виделись несколько лет, и отец был сейчас жестоко обманут в своих ожиданиях. Он надеялся увидеть сына бравым солдатом и таким же верным защитником отечества, как Бертель, которым Арениус сегодня откровенно любовался, подумывая уже не раз о том, что это была бы отличная партия для Алмы-Софии... Но... Думать о дочери Арениусу сегодня не хотелось. А теперь еще Армас заявился в гости в гражданском костюме, с кислым видом. Правда, он сильно изменился, загорел и возмужал, но был молчалив, сдержан и казался усталым, безразличным ко всему.

— Почему ты снял военную форму? — Этот вопрос отца был одним из первых.

— Война окончилась.

— Ну и что же?

— Я больше не хочу... Сыт по горло.

Они вышли в переднюю. Там висели на вешалке офицерские шинели, а на туалетном столике поблескивали стальные немецкие каски. Они почему-то напоминали Армасу филина в глухом лесу.

— Этих бунтарей пора поставить на место, — доказывал Арениус сыну, стараясь говорить потише, чтобы никто не слышал, как они переругиваются. Отца злило, что приходится втолковывать сыну такие простые и ясные вещи.

— А я не хочу в этом участвовать... Не хочу убивать рабочих, — упрямо твердил Армас.

— Их надо давить сейчас, как крыс... Или они перегрызут нам глотку...

— Я не желаю слышать ничего подобного, — раздраженно ответил Армас и прошел мимо отца в комнату. В голосе и в самом тоне сына было что-то независимое, дерзкое, к чему отец не привык и чего он раньше в Армасе не замечал.

«Вот как!..» — возмущался Арениус-старший, оставшись один в передней. Немецкие каски навязчиво и раздражающе лезли в глаза. «И Алма-София туда же, бог знает где болтается...»

Мужчины — все Солидные, деловые люди — сидели в комнате за грогом. Армас стоял в сторонке, слушая разговор. Он явно сторонился отца и избегал Бертеля, пытавшегося уже который раз завести разговор об Алме-Софии.

Кухмо пространно излагал сложившуюся в стране обстановку, а журналист Тимо Уусмаа то и дело возражал ему короткими, точными замечаниями.

— Взять хотя бы этот парад победы... Наши были только кулисами, а немцы хозяевами положения. Теперь они у нас везде верховодят.

— Ну-у, это не совсем так, — вступил в спор Аллан Арениус. — В военных делах они, конечно, облечены властью, но больше ни в чем.

— Во всем, — решительно вставил Тимо Уусмаа.

Армасу нравилась настойчивость, с какой Тимо Уусмаа отстаивал свою точку зрения.

— Цели германцев нам всем ясны. Надо быть дураком, чтобы этого не понять, — заметил Арениус. — Но другое дело, на что у них хватит сил.

— А как вам нравится эта затея с императором, — язвительно сказал профессор Лайтакари. — Тоже мне шедевр. Не успели избавиться от русского царя, как спешим приобрести прусского наместника…

— Тогда прощай наша независимость.

— Ну и пусть, жалко, что ли, — усмехнулся Кухмо. — Или вы всерьез думаете, что нам до зарезу нужна независимость? К чему она такой маленькой стране? Лучше надежно стоять за чьей-то широкой спиной, чем тростинкой гнуться между сильными мира сего... Так-то.

Кухмо заложил ногу за ногу и обхватил колено руками, так что оно почти касалось его подбородка.

— Все кипит и бурлит. В любой момент может подняться новая буря. На этот случай нужен надежный парус, чтобы выстоять... Вы помните, наверно, что писал Рантамала во время восстания?

— Да, да... У них там в редакции «Тюёмиес» двое писали чертовски здорово, — заметил Арениус-отец. — Этот Рантамала и еще одна баба, ну как ее, Майю Лассила.

Армас просматривал на полке книги. При этих словах отца он усмехнулся:

— Это одно и то же.

— Как так?

— Майю Лассила — один из псевдонимов Рантамилы.

— Вот как, значит, это один и тот же человек, — не переставал удивляться Арениус. — Но у них ведь даже стиль разный...

— Да, и все же это так, — кивнул Аллан Арениус.

— Ну что ж, тем лучше. Одним ударом двух зайцев, — рассмеялся Арениус. — Такому писаке приговор, наверно, уже подписан?

— Без сомнения, — кивнул в ответ Аллан.

Армас был раздражен, он не находил себе места и этой компании. Ненадолго он заглянул в маленькую соковую комнату, где его двоюродные сестрицы веселились с немцами и с Бертелем. Там не умолкали шутки, анекдоты и звонкий девичий смех. Армасу претило это веселье. «Пир во время чумы», — раздраженно подумал он и, вернувшись в мужское общество, подсел поговорить с дядей, который в качестве юриста присутствовал на заседаниях военно-полевых судов. Армас горячо просил о чем-то Аллана Арениуса. Тот сначала возражал, отнекивался, но в конце концов согласился.

За чашкой кофе Кухмо вскользь заметил о готовящемся военном походе в Восточную Карелию. Арениус уже в Турку слышал кое-что об этом, но открыто о походе в Карелию пока нигде не говорилось. Когда гости ушли, а молодые отправились проводить немцев, у Аллана остался только очень узкий круг близких людей. Они уединились в боковой комнатке. Теперь можно было откровенно поговорить о делах.

— А знаешь, мне по душе эта мысль, захват Карелии, — проговорил Арениус, обращаясь к Кухмо. — Имеются ли уже на этот счет какие-нибудь подробности?

— Во всяком случае мне известно одно, что я отправляюсь туда послезавтра, — уточнил Кухмо.

— Вот это да-а! — восхищенно протянул Арениус. Он многозначительно взглянул на Армаса, но тот, казалось, даже не слышал, о чем речь.

Кухмо горделиво поглядывал на остальных. Ему не терпелось похвастаться своей осведомленностью.

— Капитану Валлениусу уже отдан приказ прощупать почву на востоке. Он должен взглянуть на глубинную Карелию, ну и еще кое-что... Я остаюсь связным здесь, на нашей стороне, а Валлениус со своими людьми должен проникнуть в Карелию, до Олонца или даже до Петрозаводска. Но, между нами говоря, мне известно об этом кое-что побольше. Маннергейм считает, что надо ударить сейчас же... Сейчас или никогда. И идти до самого Питера.

— Приятные вести, приятные, — радовался коммерции советник Арениус. — Хорошо, что мы тоже умеем крупно мыслить, по-государственному. Только тогда и рождаются большие смелые планы.

Мужчины уже смаковали будущие победы. И один, только Армас делался все мрачнее. Все слышанное было для него новостью, которая, как он считал, не предвещала ничего хорошего для Финляндии. Он был твердо убежден, что разбой всегда разбой, в какой бы форме и под каким бы предлогом им ни занимались — на большой дороге или в селе, захваченном войсками.

Арениус глубоко заблуждался, думая, что о планах захвата Карелии пока нельзя говорить открыто. Захватнические идеи отнюдь не были чужды сенату.

Еще находясь в Ваазе, Свннхувуд получил из Петрограда особо секретное письмо от неофициального представителя финляндского сената Карла Энкеля. Письмо было кратким, написано по-шведски. В переводе оно звучало так:

«Привет! Уже шесть недель я вынужден был просидеть дома, но с помощью друзей все же готовлю весеннюю ярмарку. Напиши мне, будешь ли посылать покупателей на восточные рынки и хватит ли у тебя рабочей силы? Или мне следует воспользоваться предложением недавно созданной вербовочной фирмы? Кстати, такое же предложение (направлено и Твоему главному инженеру. Местных жителей было бы нежелательно использовать на новостройках. Нам нужны только свои, опытные рабочие. Туус Калле.

Р. S. Напиши также, приглашены ли на закладку фундамента семьи Линдгрена и Эдварда. Или им никаких приглашений не будет? Я должен это знать».

Свинхувуд ответил на письмо сразу же из Ваазы. Он понял намек Энкеля. Под семьями Линдгрена и Эдварда подразумевались Швеция и Германия. Если бы даже это письмо попало в руки пуникки, они все равно ничего не поняли бы. Может, только удивились бы предприимчивости шведских дельцов, которые даже в разгар войны заняты своей коммерцией и вербуют рабочих на стройки.

Глава сената выяснил у Маннергейма, о каком предложении идет речь. «Главный инженер» рассказал, что русские монархисты готовят (наступление на Питер и что белые силы Финляндии приглашены участвовать в походе. Маннергейм горячо поддерживал эту идею.

Связь с Россией была ненадежной, и поэтому Свинхувуд ответил Энкелю таким же эзоповским языком. Курьер, привезший от Энкеля письмо, получил у Свинхувуда следующий ответ:

«Брат Калле! Сообщаю тебе, что семейство Линдгренов отказалось от нашего приглашения. Эдварды же приняли приглашение и в настоящее время помогают, чем могут. С рабочей силой у нас туговато, и поэтому охотно пошлем закупщиков на восток в надежде, что мы сработаемся с тобой и твоими соседями. Правда, точно еще неизвестно, сможем ли мы так широко развернуться. Очень многое зависит от состояния наших коммерческих дел в целом. Что же касается предложения твоих соседей, то ухватись за него двумя руками. Я думаю, что мы должны помочь им, но при некоторых условиях...»

Свинхувуд задумался: трудное место. Нужно осторожно, но все-таки достаточно понятно объяснить Энкелю насчет Карелии и Петрограда. Немного подумав, Свинхувуд продолжил письмо:

«Надо оговорить, чтобы к нашей строительной площадке присоединили еще один участок. А насчет большой заводской территории у залива, где ты сейчас находишься, попробуй договориться так, чтобы она стала общей для нас, для них и для других. Передай это своим соседям. С приветом Тукева».

Запечатав письмо, Свинхувуд передал его связному офицеру и строго наказал:

— Это должно непременно дойти до адресата. Надежно ли вы переправляете письма?

Вымуштрованный в Германии офицер связи заверил Свинхувуда, что все будет в точности исполнено. Спрятав письмо за пазуху, офицер козырнул и, лихо щелкнув каблуками, направился к двери.

Когда Свинхувуд собирался принять какое-то значительное решение, он начинал расхаживать, глубоко засунув фуки в карманы. Так он поступил и на этот раз, а в голове у него все назойливее вертелась заманчивая идея захвата Карелии.

«Итак, мы примем участие в походе русской контрреволюции на красный Питер, а в качестве компенсации за это приберем к своим рукам Карелию и потребуем, чтобы Питер был объявлен вольным городом.

Это, конечно, многовато, и русские едва ли согласятся на такое. Но в конечном итоге все зависит от обстановки и от условий. Маннергейм, например, за решительные действия. Он считает, что для осуществления идеи великой Финляндии надо просто оккупировать Карелию. Что ж, возможно, он и прав, — размышлял Свинхувуд. — Игра стоит свеч, но на девять десятых она зависит от немцев. Император над нами будет германский, но власть надо сохранить в своих руках. Германия безусловно попытается нам диктовать». Так рисовалась Свинхувуду картина будущего. Обо всем этом уже имелась предварительная договоренность, достигнутая еще в марте, в Берлине.

Свинхувуд тоже понимал, что надо действовать, надо быстро двинуть в Олонецкую Карелию новые силы. Если финские войска будут стоять на берегах Онего и Белого моря, то тогда и русские будут вынуждены согласиться на наши условия. И чтобы дело не забылось за многими другими делами, Свинхувуд записал себе в блокнот: «Новая экспедиция Валлениуса в Карелию».