Их последнее утро было туманным и неприветливым. Земля за ночь подмерзла и похрустывала под сапогами солдат. Солдаты подошли к хлеву. Тяжелая дверь жалобно заскрипела, открываясь... Или, может, так только показалось людям, измученным ожиданием своей смерти?..

Двое в серых куртках прошли к закутку и скомандовали:

— А ну, выходи все!

Первыми вышли во двор Кярияйнен и Тойво. Ночью мороз припушил все инеем. Даже воздух был пропитан морозом... Дрожа от холода, Эйкки и Тойво остановились возле дверей.

Следом за ними из дверей показался Старина из Сёркки в большой фетровой шляпе. Последним прошлепал Аки Фингерус в одних носках, без сапог. Пятый тоже вышел было из закутка, но его вернули назад окриком:

— А ты пока там посиди!

Это означало, что впереди у него еще допросы, но конец у всех бывал один.

— Вон туда, — часовой подталкивал их по узенькой тропке к двум жиденьким елкам с отсохшими нижними сучьями. Им приказывают встать под елки, где вырыта яма... Груда чистого желтого песка напоминает о лете.

Старина из Сёркки проходит мимо остальных и вешает на сук свою черную широкополую шляпу, вешает так же спокойно, как когда-то в рабочей столовой... Теперь все стоят с непокрытыми головами, взъерошенные после нелегкой бессонной ночи. Утренний ветер треплет их жалкие одежды.

Четверо стоят плечом к плечу. Над ними вершат суд, где не просят и не дают пощады. Они знают это, и наверно, потому держатся твердо, как раньше в бою, не зная страха перед смертью. Четверо лучших, крепких дружинников из Турку. Теперь уже недолго. Им остается выдержать последнее испытание на стойкость. Им было не занимать мужества в бою, его хватит еще и на это, последнее утро.

От сильных духом старших товарищей и Тойво набрался силы. Рядом с настоящими мужчинами и он стал за ночь мужчиной. Напротив них застыли шестеро с винтовками наизготове. Бертель Энгстрем с пастором стоят в сторонке. Бертель раздражен, что пришлось подняться в такую рань, но скоро вся эта комедия кончится, и они смогут двинуться дальше.

Пастор держится важно. Ему не нравится этот хвастливый, зарвавшийся егерь. Уж чересчур он жесток, хотя эти четверо осуждены вроде бы по закону... И потом этот мальчишка — тут пастор с достоинством взглядывает на Бертеля — не очень-то считается с ним, но у него, как у духовного лица, тоже есть свои права и обязанности. Он должен сказать этим несчастным последние слова утёшения.

— Пора начинать, — говорит егерь, и пастор подходит поближе к осужденным на смерть.

«И умеют же наши попы менять свой голос, — думает Аки, слушая пастора. — То щебечут, как птички божьи, а то проклинают, осуждают, гудят, как колокола». Вот и сейчас пастор запел им сладким голосом о милосердии божьем и всепрощении. Он взывает к ним от имени бога, предлагая раскрыть ему свои сердца и обрести душевный покой, прежде чем они предстанут перед судом всевышнего...

Фингерус переминается с ноги на ногу... Холодно в одних чулках, ноги так и примерзают к земле. Ветер забирается снизу под белье, и Фингерус наклоняется, чтобы завязать потуже тесемки кальсон. Эйкка и Старина из Сёркки перебирают руками в карманах, словно ищут там что-то и никак не могут найти. И один только Тойво неотрывно смотрит на пастора.

— Так что, ребята, закурим напоследок...

Пачка, выменянная на сапоги Фингеруса, пошла по рукам. Мужчины чиркают спичкой, спокойно, неторопливо, будто во время перекура на работе. Потом глубоко затягиваются, втянув и без того впалые щеки... Затягиваются последний раз в жизни, но по их виду этого не скажешь. У них сейчас просто перекур. Горящие папиросы зажаты в зубах, дым приятно щекочет ноздри и потом проходит в легкие, согревая своим теплом грудь. Тойво смотрит, как жадно курят Старина, Аки и Эйкка, постаревшие за одну ночь до неузнаваемости. Их заросшие лица мрачны, во взгляде сквозит затаенная горечь. Едкий табачный дым витает над ними в морозном воздухе, пока налетевший порыв не развеял его...

Егерь начинает нервничать. Его бесит вся эта ненужная церемония и этот пастор со своими причитаниями. Неужели он не видит, что пуникки его даже не слушают? Бертель чуть слышно цедит, сквозь зубы:

— Скоро вам расхочется... курить...

Старина из Сёркки расслышал все же слова егеря и беспечно, назло, бросает в ответ, не обращая ни малейшего внимания на пастора, простирающего свои пухлые руки то к ним, то к небу:

— Там-то, пожалуй, да, но здесь почему бы и не покурить. Все же как-то солиднее: человек уходит, а дым остается.

Потом он поворачивается к елке и смотрит на свою шляпу, покачиваемую ветерком. В этой картине есть что-то давнее, уже забытое, домашнее...

В этот момент Кярияйнен вдруг толкает Фингеруса в бок:

— Смотри, перкеле. Он уже тут...

Пританцовывая на месте, Аки смотрит, на солдат, но не замечает ничего особенного.

— Да вот там, самый крайний.

— Точно, он.

В шеренге солдат стоял тот самый мужичонка, которого они задержали у Тампере, на дороге к Вяринмая, и которого потом отпустили. То же испещренное морщинами лицо, те же слезящиеся мышиные глазки. Сейчас они уставились на них из-под большой меховой шапки.

— Знакомый типчик, теперь припоминаю.

А пастор все твердит свое, про блаженство на небесах и про земные муки... Он утешает их тем, что всем суждено когда-то предстать перед судом всевышнего, чтобы ответить за все свои прегрешения. Он призывает не гневить бога и покорными, умиротворенными прийти к Христу на последний страшный суд...

— Ну и дураки же мы были, что не расквитались тогда с этим гадом, — проклинает себя Кярияйнен. — Надо было прошить и этого, как оказал бы Аукусти...

— Ты прав, но после драки кулаками не машут... Или не чуешь, что мы уже почти в преисподней? — ответил Аки на брань друга. — И ты смотри, Эйкка, не забудь вытереть ноги, а то я слышал, там чистые половики... А как ты думаешь, прилично ли мне идти туда босиком, сверкая кальсонами?.. Знаешь, ночью попался мне один бедняк, подарил я ему сапоги. Пусть носит, на хрена мне они теперь...

Солдаты слышат этот насмешливый разговор под елями.

— Пуникки проводят последнее собрание, хи-хи...

— А мы скоро начтем из ружей единогласное голосование, — хихикнул на это тот самый мужичок, хозяин Саккола.

Пастор наконец закончил молитву и обратился к осужденным с вопросом, есть ли у них какие-нибудь посмертные пожелания или просьбы, которые он мог бы выполнить.

— Да, у меня есть просьба... вернее, вопрос.

— Говори, брат мой, я тебя слушаю.

Эти слова произнесены пастором с благоговением, почти дружески.

— Только учти, мы с тобой никакие не братья. Все мои родные были честными людьми... — ответил Фингерус, стараясь говорить сладким, блаженным голосом.

— Хм... Так что за просьба?

Пастор вопросительно обводит осужденных взглядом и вдруг замечает среди них того самого парня, которому он уже однажды помог спастись от смерти. В голову ударяет мысль, что провидение снова ниспослало ему испытание, столкнув его опять с этим парнем.

— Я вот о чем хотел спросить... Не может ли господин пастор сказать, сколько хлеба нынче выдают на душу на небесах?

— Ч-что? — поперхнулся пастор.

— Я все боюсь, хватит ли нам хлеба на день... Может, бог вам что-нибудь сообщал?

Лицо Эйкки расплывается в презрительной усмешке, когда он видит, как огорошен пастор, бросающий беспомощные взгляды на егеря. Пастору не по себе, он потрясен. А Аки Фингерус поворачивается к своему закадычному другу, знакомое и дорогое лицо которого он видит сейчас в последний раз.

— Хотя зачем я об этом спрашиваю... Я скоро и сам все узнаю, лучше этого попа... Может, еще и ему весточку подам.

— Помилуй, господи, эти отвернувшиеся от тебя души, — шепчет с трудом пастор. — Каяться вы должны, думая о делах своих... в этот последний час... Бог милостив.

— Не пора ли кончать! — взорвался Энгстрем. — Они же просто издеваются.

Старина из Сёркки стоит молча, крепко прижимая к себе Тойво. Так парень чувствует себя увереннее, он сейчас ничего не слышит, а только смотрит вперед и видит перед собой солдат с винтовками в руках.

Пастор подходит к егерю и бессильно разводит руками. Но вдруг он словно вспоминает о чем-то и оборачивается к осужденным, будто ищет среди них кого-то.

В этот момент к Энгстрему приближается хозяин усадьбы и говорит, что он не разрешает закапывать этих пуникки здесь, возле своего хлева. «Стрелять можете, а трупы несите, куда хотите».

— Ладно, ладно, — отмахивается егерь. — Во всяком случае здесь мы их расстреляем, — и он поднимает руку.

Четверо спокойно стоят у каменной стены сарая, глядя, как поднимаются против них нацеленные черные дула. У кого-то оружие дрожит в руках. Бертель замечает это.

Тойво взглянул еще раз на Старину, и тот ободряюще кивнул ему: мол, ничего хуже смерти не бывает. Даже в этот последний момент Тойво полон теплой благодарности к этому человеку.

Шесть винтовок выжидающе нацелены на красногвардейцев. Короткий взмах и...

Раздалось только четыре выстрела. Обещанное «единогласное голосование» оказалось не таким уж единогласным.

— Эй, кто там трусит? — с яростью выкрикнул Энгстрем в сторону солдат.

Фингерус тяжело рухнул на землю. Он повалился как-то странно вперед, плашмя, прямо перед Тойво. Аки сделал еще усилие, пытаясь подняться, но не смог и ничком вытянулся на земле... Сознания уже не было, была только острая боль в голове. Аки еще хватал ртом воздух, а потом вдруг сжал зубы, как при сильной боли... Что-то тяжелое навалилось на него и придавило к земле... Наступило забытье... И только на какой-то миг в мозгу еще мелькнуло подобие мысли — все хорошо... спать... спать...

Тойво увидел, как рубашка Аки заалела, окрашиваясь кровью. Он смотрел на нее е ужасом, широко раскрыв глаза и чувствуя, как его невольно охватывает неописуемый страх, какого ан еще никогда не испытывал. В этот момент Тойво почувствовал на своем плече твердую руку и услыхал рядом с собой громкий, настойчивый голос Старины из Сёркки:

— Пощадите парня. Он несовершеннолетний.

Рявкнул новый залп, и Старина мягко опустился на землю, словно устал и просто прилег отдохнуть. Рука его сползла с плеча Тойво, погладив последний раз, уже бессознательно, мальчишескую тощую спину. Так на рассвете, под елями, оборвалась жизнь Кости Контулайнена, которого все знали просто по прозвищу Старина из Сёркки.

Тойво стоял один, уставившись на черные дула. Он не мог унять охватившую его дрожь, глядя, как винтовки опустились до нового взмаха руки. Тойво даже не заметил, что среди белых возник какой-то спор, как и не заметил, когда же упал Эйкка Кярияйнен... Он только видел его сейчас безжизненно распластанным на земле, с открытым ртом и раскинутыми в сторону руками... Перешагнув через чьи-то ноги, парень сделал несколько шагов навстречу стрелявшим и проговорил сквозь слезы:

— Погодите, придет еще и вам время... Настанет и ваша очередь... встать под эти ели...

Пастор и офицер-егерь сердито спорили между собой.

— Нельзя же детей... Они невинны перед господом, — доказывал пастор.

Он должен еще раз спасти жизнь этому парню. Должен же он быть последовательным в своих деяниях... И еще в нем говорил какой-то суеверный страх: провидение никогда не простит ему этой жертвы.

Энгстрем буквально задыхался от злобы. Болея за свое добро, глупые хозяйчики жалеют своих батраков, всячески стараясь их выгородить и спасти от смерти, а теперь еще этот сердобольный поп выискался. И чего он торчит тут? Сделал свое дело, а теперь только мешает.

Егерю все же пришлось в конце концов уступить, да и не было времени спорить. Бертель Энгстрем подал солдатам знак рукой, и те перекинули винтовки через плечо. Двоим он велел перетащить трупы в лес, в яму.

— Ты... и ты... — тыкал он пальцем в солдат. Бертель Энгстрем знал, у кого только что дрогнуло сердце и задрожала рука. Потом он повернулся к хозяину из Сайкола: — А вы уведите парня.

Тойво словно окаменел. Он стоял не шелохнувшись, пока его не ударили прикладом в спину:

— Шевелись давай, чего стоишь...

Под елками за хлевом остались лежать трое, самые замечательные и веселые люди, каких Тойво когда-либо встречал. Тела их скоро охладеют, и никто никогда не услышит больше их смеха и забавных шуток.

Губы Тойво вздрагивают от плача, невыразимая тоска заполнила грудь, и жгучая ненависть камнем ложится на душу. Навсегда.

Через полчаса трупы были убраны, как будто бы и не было трагедии, разыгравшейся здесь на рассвете. Только свежие пятна крови, как обвинение, еще напоминали о себе. Но вскоре пришел хозяин усадьбы с лопатой и забросал кровь песком. Черная шляпа Старины из Сёркки сиротливо висела на еловом суку. Хозяин заметил ее и, немного подумав, прихватил с собой.