Усадьба, где они разместились сегодня на ночлег, называлась Хилккала. Дома оказалась только хозяйская дочь Илона. Самой хозяйки уже не было в живых, а хозяин с сыном куда-то скрылись. Куда? Илона сказала, что не знает. Да и сама она вскоре поднялась наверх, в чердачную комнату, и заперлась там на весь вечер.

В доме стоял тот приятный, сытый запах свежего хлеба, какой бывает лишь в зажиточных домах. Комнаты нижнего этажа были просторные и светлые. Через весь пол протянулись домотканые половики спокойных, неярких тонов, на стенах висели выдержки из библии, написанные серебряной краской на черном стекле.

Едва ли не половину дома занимала широкая плита. Торцом к стене стоял длинный стол, а вдоль стен тянулись простые деревянные лавки. У самой двери на вешалке висело много рабочей мужской одежды.

Приоткрыв дверь в горницу, Карпакко увидел там две широкие деревянные кровати и комод. Посреди горницы стояла качалка. Аукусти бросился в нее и тут же задремал.

Бойцы закусывали бутербродами, запивая их холодной водой из ушата. Усталые, они скоро растянулись на лавках и на полу.

Та же самая белолобая луна, которая недавно рассматривала поле боя, сейчас с любопытством заглядывала в дом. В чердачную комнатку Хилккала, за занавеску, луне было трудно заглянуть, да и ничего особенного она там увидеть и не ожидала. Как и раньше, там, конечно, спала красивая девушка.

Зато в большие окна нижнего этажа луна ухитрилась подсмотреть. Озарив своим серебристым светом горницу, луна просто поразилась, как много там спало мужчин. Та же картина предстала перед ней и на другой половине, куда луна заглянула краем глаза уже под самое утро.

Везде спали люди, кто как сумел устроиться. Все это были незнакомые мужчины, и лупа, помнится, раньше их здесь никогда не видела. Заинтересовавшись, она внимательно изучала лица и позы. Судя по всему, это был заводской, мастеровой люд, работяги. Об этом говорила их одежда, а главное — руки... Луна была любопытной по природе, и поэтому она особенно внимательно разглядывала трудовые мужские руки, носившие на себе отпечаток того дела, которым занимается человек... Вот она увидела насквозь пропитанные маслом жилистые руки машиниста, а вот крючковатая, грубая пятерня носильщика, тут же шершавые, повидавшие виды руки кочегара и монтера, токаря и слесаря, сапожника и столяра... Вот чьи-то мозолистые ладони земледельца, а вот мягкие, гладкие руки лекаря или парикмахера. Лица у всех серьезные и спокойные.

Но луна не могла разглядеть, что в доме Хилккала спят сейчас не просто труженики, а думающие люди, социалисты и демократы, верующие и безбожники, приверженцы церкви и отрекшиеся от нее, грамотный, читающий парод. Многие из этих людей играли в оркестре и выступали в любительских спектаклях, многие состояли в различных клубах и избирательных комиссиях. Все они читали газеты, а иные и сами пытались писать. Все они искали в жизни путей к лучшему. Они не сулили людям рая, а упорно боролись за светлую жизнь на земле.

Среди них были и искатели правды, и мечтатели, и зубоскалы, и молчуны, но не было среди них бандитов, как называли их белые.

Луна задержалась в доме Хилккала. Ей хотелось ко всему получше присмотреться. В одном углу она вдруг заметила оружие и испугалась. Но любопытство все-таки взяло верх, и луна принялась осторожно изучать эти винтовки с отогнутыми книзу штыками. Оказалось, что винтовок в доме много — по углам, на стенах, на полу, рядом со спящими. Луне уже не раз доводилось видеть, что люди делают такими винтовками.

Чем дольше она разглядывала Хилккала, тем больше сегодня дивилась. Вот уже столетия луна серебрится и кружит над этими местами, но никогда раньше не видела здесь ничего подобного. Народ нравился ей, и луна почувствовала невольную симпатию к этим людям, спавшим на твердых лавках и голом полу, прямо в верхней одежде, в неудобных позах. Бледная ночная спутница земли с радостью пригрела бы спящих, но лучи ее были холодны.

Вдруг в доме кто-то проснулся и сел на полу. Потом встал, вышел во двор... Прошло довольно много времени, но человек не возвращался. Он сел на скамейку возле крыльца покурить при луне. Сидел он долго, согнувшись, упираясь локтями в колени. Он думал. Потом он поднял голову и долго глядел на лунный диск, который неторопливо двигался по своей орбите и освещал землю, укутанную снегами.

Это был Юкка. Лунные тени вырисовывались на снегу длинными четкими стрелами. Часового нигде не было видно.

Юкка даже выглянул за ворота, но и там было пусто и тихо. Нигде ни души. Лишь откуда-то издалека ветер донес до Юкки одинокий, тоскливый и протяжный лай, словно собака, жаловалась всему миру на свою собачью долю.

От этого лая у Юкки заныло сердце и по телу побежали мурашки. Он быстро вернулся в дом. На кухне вповалку спали люди, плотно прижавшись друг к другу. Ялонен выискивал среди них Карпакко. Вот он нашел его и потряс за плечо.

— Проснись же, Аукусти.

Карпакко встрепенулся и непонимающе заморгал глазами.

— Что? Что случилось?

— Чья сейчас очередь быть на карауле?

— Хейнонена, кажется...

— А почему его там нет?

— Должен быть.

— Нет же, я говорю.

Тут Карпакко вскочил на ноги, подтянул брюки и выругался:

— Ну, перкеле! Куда же он делся?

Разыскав среди спящих похрапывавшего Хейнонена, он растолкал его. Тот сонно пробормотал что-то в ответ на ругань Карпакко. Но Аукусти не унимался, и Хейнонен поднял голову, протирая глаза:

— На минутку зашел... погреться... И заснул. Да кто там придет к нам?..

— А ты откуда знаешь?

— В других ротах тоже никаких часовых нет. Только у нас выставляют... и совсем зря...

Хейнонену все же пришлось покинуть теплый ночлег. Взглянув на часы, Карпакко повелительно напутствовал:

— Будешь нести караул до самого утра.

Утром снова направились к тем сараям, где пристреливались весь вчерашний день. Вечером усталые возвращались обратно. Только в двух местах красногвардейцы выставили часовых — наблюдать за дорогой. Это был уже шестой день в Хилккала.

Начиналась вьюга. Пронзительно посвистывал ветер.

— Знаешь, Юкка, я не пойду больше в тот дом, где мы ночевали, — сказал Ялонену Анстэн, когда они подошли к деревне.

— Почему?

— Да баба нам злая попалась.

— Тогда пошли к нам, у нас места хватит.

Красногвардейцы зашли в дом, и Карпакко сразу же занял свое место в качалке. Анстэну он сказал, махнув рукой на одну из двух деревянных кроватей:

— Ложись сюда. Ничего с ней не случится. А Юкка ляжет на другую кровать. Вы постарше нас, а мы себе место всегда найдем.

Но Анстэн не осмелился лечь в чужую постель. Составив вместе несколько стульев, он устроился на них возле печки.

Молодая хозяйка рано утром была уже на ногах. Она подоила коров, напоила и накормила их. Потом снова заперлась в своей комнате. О девушке только и знали, что звать ее Илона. Утром она подолгу стояла у окна и сквозь легкую занавеску наблюдала, как красные строились во дворе и выходили на дорогу.

Тойво и Ману не ушли сегодня вместе с другими. Их оставили кашеварить. В роту было обещано прислать походную кухню, но обещаниями людей не прокормишь. Поэтому ребят оставили кухарничать.

— Ты варить умеешь? — спросил Юкка у Тойво.

— Приходилось иногда... Картошку... ржаную заваруху... похлебку...

— А соусы со свиным салом ты готовишь? — спросил Фингерус.

— Ну, еще бы!

— А я бы и этого не сумел сварганить. Даже не знаю, что сперва кладут — муку или сало.

Тойво усмехнулся и стал объяснять.

— Если бы вы еще каких-нибудь кексов напекли...

Это было уже слишком. Тойво нахмурился и сердито сказал:

— Лично я никаких кексов печь не умею.

— Приготовить хороший обед не менее важно, чем стрелять наугад, как мы. Палим в сторону леса. А сами даже не знаем, есть там лахтари или нет.

— А ты бы сначала сходил посмотреть, а потом и стрелял бы, — поддел его Анстэн.

— Да надо бы сбегать, — согласился Аки. — Вчера я уже кричал во всю глотку, есть ли там кто в лесу или нет. Но никто ничего не ответил.

Когда все ушли, парни еще долго топтались во дворе, раздумывая, с чего им начать.

Тойво немного почитал книгу, рассказал о чем-то Ману. Потом ребята горячо взялись за дело. Скоро плита накалилась докрасна, а у парней разрумянились щеки. За работой они и не заметили, как Илона вышла из своей комнатки и, остановившись на лестнице, наблюдает за ними.

— Не смогу ли я вам чем-нибудь помочь?

Парни молчали, и тогда девушка достала из стенного шкафа фартуки и протянула их ребятам.

— Возьмите, а то одежду испачкаете. Да и вообще лучше...

Илона усмехнулась застенчивой, доброй улыбкой. Лицо у нее самое обычное, а глаза большие и ласковые. На ней была красивая широкая юбка из добротной клетчатой шерсти.

Девушка принялась помогать ребятам. Вместе с Ману они сходили в погреб и принесли по большому кувшину молока. Вечером бойцов ждал хороший обед. На столе было вдоволь молока и хлеба. Картошка и мясной соус стояли на горячей плите.

— Знали мы, кого поварами оставить, — добродушно посмеивались довольные красногвардейцы.

— Да у них тут хорошая помощница, — сказал кто-то за столом, когда Илона спустилась за чем-то вниз и подошла к плите.

— Да-а, уж нам бы ни за что не найти такой служанки, — засмеялся Фингерус.

— А я не служанка, — сухо ответила девушка. — Могу и не помогать. — И, гордо тряхнув головой, она прошла мимо стола и стала подыматься к себе. На лестнице она все же обернулась и посмотрела на ребят. Тойво кивнул ей в ответ, зато Ману даже не поднял головы от тарелки. Парни покраснели, им было неловко за своих товарищей...

Если Аки Фингерус брался за дело, он быстро и будто шутя выполнял даже самые трудные работы. При этом он постоянно жевал свою излюбленную корку хлеба.

Назавтра Аки был на ногах раньше всех. Все еще спали, когда он принес полные ведра воды, в которых тоненько звенели льдинки. Потом сходил в сарай за дровами и, с шумом швырнув на пол перед плитой огромную охапку поленьев, нарочито громко, произнес:

— Так-то, конечно, дивья воевать... Вы тут спите — дымок столбом, а моя мельница уже с самого утра крутится.

Фингерус нарочно гремел чайниками и котелками, переставляя их на плите с места на место. Ему хотелось доказать ребятам, что варить каждый сумеет. И очень скоро в плите весело затрещал огонь.

— Оно и слышно, что твоя мельница завертелась.

Это проговорил Анстэн. Взлохмаченный со сна, он сидел возле печки и курил.

Между Фингерусом и Анстэном постоянно шла маленькая словесная «война». Анстэн, на правах старшего, считал себя идейным наставником и даже советчиком Ялонена. Как-никак он прочитал книг больше, чем все остальные в их роте. Аки в общем-то не возражал против этого, но все же частенько подтрунивал над стариком.

— Я привык хозяйничать, — говорил Аки, возясь у плиты. — У меня жена и полный дом ребятишек. Здесь-то что, а вот как дома надо мной командуют... Сбегай за булками да по пути вынеси помои, потом наколи дровишек да развесь заодно пеленки... Здесь, на войне, я хоть чуточку отдохну. Но чтобы так дрыхнуть! Да и характер мой не позволяет мне все время спать, как вы, да еще храпеть так безбожно, как этот Аукусти. Вы только послушайте!

Аукусти действительно богатырски храпел на полу, подложив под голову вещевой мешок.

Вскоре все поднялись, выпили кофе и стали собираться в путь. Мужчины изрядно обросли. Редко кто из них брился каждый день. Таких было, пожалуй, только двое — Юкка и Яли.

В конце февраля, утром между семью и восемью часами, предрассветная дымка отдает густой синевой. Потом, если поглядеть в окно, она вроде сгущается, становясь фиолетовой, и все на улице — и снег, и дома, и серые стволы деревьев — отливает темной голубизной.

Эта игра сменяющихся красок проходит быстро. Занимается день, и синева блекнет. Деревья, кусты и даже пестрая одежда людей выглядят издали темными. Только огоньки светятся бледно-желтыми пятнами.

Но мгла понемногу рассеивается, все отчетливее начинают проступать цвета. Пройдет еще четверть часа, и вот уже можно различить, что на голове у лыжника синяя шерстяная шапочка, что сани тянет гнедая лошадь и что на рукаве красногвардейской грубой сермяги повязана красная лента.

Старик Анстэн вышел на крыльцо и долго всматривался вдаль. Все сливалось перед его взором в мутную, туманную пелену... «Или уж я под старость стал слабоват глазами, что не различаю утренних красок?»

Он постоял еще некоторое время, словно решил проверить себя. «Ага, вот уже стали вырисовываться дома, да и цвета вроде появляются... Не слеп старый Анстэн», — подумал старик, довольный собой.

Каждое утро, постояв на крыльце, Анстэн старательно счищает с обуви снег и с порога заводит разговор о погоде:

— Ну и мороз сегодня. А ветер-то какой, прямо со свистом. В такую погоду недолго и простудиться.

Слова Анстэна остаются без ответа. Те, кто еще не встал, только натягивают на уши одеяло и поворачиваются на другой бок, думая про себя: и не лень старику языком шевелить. На дворе всегда либо мороз, либо тепло, либо дождь, либо нет. Да и не все ли разно. Трудовому человеку приходится шагать в любую погоду — и в дождь, и в снег. Он к этому привык.

Аукусти даже остановился от удивления: настолько странный человек шел ему навстречу по другой стороне дороги. Мужчина тоже остановился и, явно заинтересованный, крикнул через дорогу:

— Ты чего так смотришь?

— Смотрю и все, — неприветливо буркнул Аукусти.

У мужчины была огромная голова, а сам он был коротышка, приземистый и удивительно мешковатый. Из-под широкополой шляпы во все стороны торчали светлые, слегка вьющиеся волосы. Мужчина шел вперевалочку, смешной утиной походкой. Винтовка и патронташ дополняли эту забавную фигуру.

Аукусти, пожалуй, еще никогда не видел такого круглого и так самодовольно улыбающегося лица.

— Опять мне встретился этот мужик, похожий на бога, — сказал Аукусти, войдя в дом.

Красногвардейцы удивленно посмотрели на Карпакко: что за чепуху он несет?

— Так кто же тебе встретился?

— Да тот большеголовый и курчавый.

— Не надо смеяться над человеком, — наставительно сказал Анстэн.

— Никто и не смеется...

— Ведь и в библии говорится, что бог сотворил Адама, первого человека, по своему образу и подобию, — вмешался Фингерус. — И если человек, которого повстречал Аукусти, похож на бога, значит, он похож и на Адама. Я лично так считаю...

— Похож на Адама... — все больше злясь, передразнил Анстэн. — Откуда тебе знать, на кого был похож Адам?

— Да я и не знаю, и разве я так сказал?.. Аукусти-то знает. Он говорит, что у этого дядьки была в зубах такая большая трубка, как у самого бога. Какой бишь была эта трубка, Аукусти? Я что-то запамятовал...

Громко сопя от недовольства, Анстэн покрутил головой. Он даже не нашелся сразу, что ответить, и лишь огрызнулся:

— Аукусти знает... Ни хрена он не знает, твой Аукусти!

Старик рассердился не на шутку. Он не был верующим, но и не был до конца атеистом. Он принципиально придерживался мнения, что религию нельзя осмеивать. Вера в бога — личное дело каждого, и надо терпимо, с пониманием относиться к убеждениям верующих.

Крыльцо дома Хилккала выходило на просторный двор. Напротив крыльца был навес, под которым разместилась прибывшая наконец походная кухня. Сейчас там варился картофельный суп, и доносившийся с кухни соблазнительно-приятный запах манил к себе. Самые нетерпеливые уже не раз выходили на крыльцо узнавать, скоро ли будет обед.

Как только обед был готов, Аки со своей большой белой эмалированной миской подошел к кухне одним из первых. Взяв миску обеими руками, он стал пить похлебку, будто чай.

— Чтобы разобраться, какой у варева вкус, я должен выпить его и закусить хлебом, — говорил он.

Рассаживаясь на ступеньках крыльца, все принялись за еду, переговариваясь друг с другом.

Пришел за своей порцией и тот «похожий на бога» человек в черной широкополой шляпе.

— Чего ты опять глядишь? — тут же спросил он у Карпакко, едва встав в очередь.

— А просто так... В жизни не встречал такой физиономии — вот и смотрю.

— А что, тебе не нравится? Или что-нибудь неладно?

— Да все ладно, только уж больно ты странный.

Оказалось, что мужчину зовут Хейкки Эсколини, то есть «настоящий человек», как он себя представил, стоя в очереди за супом.

— И сам в толк не возьму, как это угодила в Куопио такая странная фамилия... Многие удивляются. Эско могло быть именем какого-нибудь прадеда, но вот откуда взялось это Лини, никто не знает. А ведь некоторые меня так и называют: Эско-Лина, Эско-Лена... Кто как...

Большеголовому было уже под пятьдесят. Он вступил в Красную гвардию Куопио и сражался там до конца, но бои под Куопио были недолгими. Красногвардейцам пришлось сдаться и сложить оружие уже на десятый день. Но Эсколини никак не мог смириться с этим и бог весть какими путями пробрался в Тампере, чтобы снова быть на фронте.

— Я родом из Саво, но не трус. По своему нутру я классовый боец... Тут заваривается такая каша, и сын мамаши Эсколини не должен быть в стороне, когда красные будут мериться силой с белыми.

Для своих лет он был быстр и подвижен. Эсколини оказался метким стрелком, а по характеру — добряк со щедрым чувством юмора... На шутку умел ответить хорошей, остроумной шуткой и, как истинный уроженец Саво, улыбался во все лицо широкой, открытой улыбкой.

Когда-то в голодную годину родители Эсколини перебрались в Россию. Спасаясь от голодной смерти, они много недель брели пешком, подгоняя жалобно мычавшую изголодавшуюся коровенку. Наконец добрались до Выборгского шоссе и пришли в местечко Келтто — Колтуши, недалеко от Петрограда. Там, в деревне Янила, они и переждали голодное время и спаслись от гибели. Потом отец бросил их с матерью и женился на одной местной вдове. Хейкки, тогда еще подросток, вернулся вместе с матерью в Финляндию, к родным берегам озера Каллавеси.

— В рабочих семьях сыновья обычно всегда бывают на стороне матери, если в семейной жизни возникает разлад, — объяснял Анстэн. — Матери больше всех достается, и дети ведь видят, сколько тягот и забот ложится на мать. В детях уже с самых ранних лет развивается острое чувство справедливости.

Так философствовал старый Анстэн, выслушав историю Хейкки Эсколини, рассказанную им самим.