Вдоволь накружившись за день по лесам и полянам, злые вихри теперь словно старались засыпать снегом деревни и уже замели сугробами заборы до самых верхушек.

Поезд, деловито пыхтя, уносил красногвардейцев все дальше и дальше на север, и постепенно ночная тьма поглотила его.

Ялонен приказал погасить в вагонах огни, потому что еще в Турку его предупредили, что красногвардейские поезда, отправившиеся до них из Хельсинки, были обстреляны в пути белыми.

В вагонах было шумно и оживленно, то и дело звучали шутки. Многие уже принялись за еду, запивая ее крепким кофе.

Тойво оказался в одном вагоне с Юккой Ялоненом, и теперь он с нескрываемым любопытством вслушивался в разговоры.

Юкка вышел в тамбур покурить. Вечером на станции, когда он перед отправкой в спешке носился по перрону, он опять ощутил в груди знакомую острую боль. Теперь боль стихла, и Юкка, немного отдохнув, снова чувствовал себя бодрым.

С некоторым волнением и в то же время с гордостью Юкка думал, какие замечательные люди едут с ним. Богатырями их не назовешь, зато в выдержке они никому не уступят. Нелегкий труд на заводах и верфях, в порту и на стройках закалил их, приучил к порядку. Это не какие-нибудь голодранцы, а крепкие заводские парни, трудовой народ — душа и костяк Красной гвардии.

С такими людьми можно смело пойти и в бой, и в разведку. Юкка, конечно, понимал, что у них не было достаточной военной подготовки, и поэтому в.-глубине души немного побаивался, каким окажется их первое боевое крещение. К тому же все они были неважно одеты, обуты и снаряжены, да и война — это тебе не маршировка во дворе Рабочего дома и не парад на стадионе. Теперь условия будут иные. Утопая в снегу, придется идти под огнем противника. В первом же бою будут потери — первые рапы, первые жертвы.

Чувство локтя — хорошее дело, но на одном этом далеко не уедешь. «Сердце и разум не все постигнут сразу», — вспомнилось Юкке замысловатое любимое выражение старого Анстэна. Вот если бы тот же Карпакко Аукусти знал о социал-демократии еще что-нибудь, кроме нехитрой истины — бей буржуя по морде да покрепче, — то наверняка и он действовал бы иной раз осмотрительнее, обдуманнее. А таких, как Карпакко, много в его отряде.

И еще Юкка побаивался, как-то рабочие отнесутся к командирам. Они ведь не любят, когда над ними командуют. Они привыкли противиться господам со всеми их приказами. К рабочим нужен особый подход. Иной раз стоит попросить их о чем-нибудь запросто, по-товарищески, так эти же люди в лепешку разобьются, но все сделают и выполнят.

Обо всем об этом и размышлял Юкка Ялонен, стоя один на площадке вагона.

Глаза Ялонена уже давно привыкли к темноте, и Юкка увидел, как железнодорожная насыпь свернула вправо, и поезд потянулся по ней темной змейкой. Пышущая паровозная топка бросала на снег красный отсвет, а из трубы время от времени вырывался столб дыма и танцующих искр. Ветер тотчас же подхватывал их и торопливо, словно пряча, рассеивал вдоль дороги, по низкорослым кустам.

Еще вчера все эти люди, ехавшие сейчас в поезде, спали у себя дома. У каждого были свои дела, заботы, кто-то любил повозиться вечером с ребятишками. Теперь поезд мчал их все дальше от дома и от семьи. Некоторые дремали под мерный стук колес, другим не спалось. Сегодня в поезде, завтра неизвестно где. И он, кузнец Ялонен, в ответе за всех и. за все. «Только бы не оплошать, а то рабочий народ судит строго, ему лишь попади на язычок». От всех этих тревожных мыслей Юкке было не до сна.

Тойво тоже не спал, лежа на верхней полке. Сначала он пытался смотреть в окно, но там были видны только снежные поля да темный лес. Иногда по пути мелькали деревеньки или одинокие хутора. Когда ему надоело смотреть в окно, он снова стал прислушиваться к хвастливой трепотне весельчаков-пулеметчиков Фингеруса и Кярияйнена.

Тойво видел, как они выступали иногда на вечерах в Рабочем доме со своими шутками, весь смысл которых сводился к тому, что высокий, грузный Аки Фингерус и маленький, но шустрый Кярияйнен затевали борьбу при таких до смешного неравных силах. Фингерус (нарочно топтался на месте, как медведь, а Кярияйнен то и дело нападал на него сзади, барабаня кулаками по. мягкому месту. Пока Фингерус тяжело и медленно поворачивался лицом к противнику, Кярияйнен проскакивал у него промеж ног и снова колотил его кулаками по широкой спине. Во время этой «схватки» Фингерус держался очень серьезно. Ловкий Кярияйнен обычно выходил из борьбы победителем. Зрители всегда встречали их дружным смехом.

Тойво принялся осторожно вытаскивать из-под рубахи газеты. Бумага предательски шуршала, хотя он и старался действовать очень тихо.

— Что ты там шуршишь? — спросил Кярияйнен.

— Да вот хочу вытащить газеты, — тихо раздалось в ответ.

— Какие к черту газеты?

— А мать обернула меня газетами... Чтобы теплее было.

— Так ты что же, решил почитать в темноте?

— Не-е... я их просто вынимаю.

— Да почитай немного, сделай одолжение, — поддержал товарища Фингерус. — Глядишь и мы узнали бы, что новенького в мире.

— Новости мои староваты, — отозвался Тойво, стараясь поддержать шутку.

Кто-то рядом с Тойво, за стенкой, тяжело кряхтел на жесткой полке, кто-то похрапывал в конце вагона, а кто-то громко вздыхал, ворочаясь и устраиваясь поудобней... И только Фингерус с другом, казалось, чувствовали себя отлично и продолжали перекидываться шуточками. Фингерус хвастался, что покрыл чешуей пойманного леща крышу своего дома, да еще и на соседский сарай хватило. Кярияйнен на секунду задумался, как бы похлеще ответить Аки.

Карпакко не любил этой пустой болтовни. Он встал, подошел к окну и некоторое время вглядывался в темноту. Потом что-то неопределенно хмыкнул и вышел в тамбур.

Юкка все еще стоял там, наедине со своими думами. Он сразу же обернулся на звук открываемой двери.

— Ты чего на сквозняке торчишь? Недолго и простудиться, — заворчал на него Аукусти.

— Да просто так. Не спится что-то.

Карпакко закурил и, глубоко затянувшись несколько раз, хрипло закашлялся.

Когда Ялонен и Карпакко вернулись в вагон, там было уже тихо. Тойво тоже решил поспать. Он снял ботинки и подложил под голову котомку.

— Ты опять там возишься? — раздался голос Кярияйнена. — Вшей небось давишь?

— Нет у меня этого добра.

— А кто тебя знает...

— Ну что, ребята, не спится? — дружески спросил Юкка, укладываясь на боковую полку.

— Да разве можно всем спать. На войне всегда кто-то должен быть та часах. Сейчас наша очередь, — шутливо пояснил Фингерус.

Тойво старался уснуть, но вдруг нахлынули, мысли о доме... Он находился уже в том возрасте, когда у человека сами собой рождаются раздумья о чем-то хорошем в жизни, надежды и ожидания. Слишком тяжела жизнь с ее буднями, когда снашивается последняя одежда и завтра уже нечего надеть, когда обуваешь прохудившиеся ботинки и боишься, что они того и гляди развалятся. Хочется порыбачить, побродить по лесу или покататься на лыжах, но вместо этого приходится рано вставать и идти на работу. И так изо дня в день — восемь часов тяжелого труда. А когда усталый приходишь домой, надо еще помочь матери. И если вечером доберешься наконец до книги, то от усталости она скоро валится из рук и глаза невольно смыкаются. Зато благодать в воскресенье! Сиди дома хоть целый день и читай себе сколько хочешь.

Ворочаясь на жестких досках, Тойво невольно подумал, что дома у него по крайней мере была подушка и плохонькое одеяло, хотя ему и приходилось спать на полу, вместе с братишкой Сеппо. Тойво свернулся калачиком и едва закрыл глаза, как в мыслях снова оказался дома. Со Стариной из Сёркки они навезли матери дров на всю зиму. Купили их на том дровяном складе, где Старина в последнее время работал. Этих дров должно хватить надолго...

Тойво очень хочется повидать дальний север. Он знает его только по книгам, понаслышке, и пока север представляется ему каким-то суровым, заманчиво прекрасным краем. Он читал много разных историй про Лапландию. И быль, и небыль показались Тойво одинаково красивыми — описание северной тундры и сказка про великолепного царственного оленя, жившего на севере когда-то давным-давно. С тех пор прошло сто пятьдесят миллионов лет. Это такой большой срок, что кружится голова, как только подумаешь. Тойво сам прожил всего пятнадцать лет, но это тоже немало. За это время в его жизни было много всякого. Но больше тяжелого. на картинках он видел огромных ящеров и динозавров, живших на земле миллионы лет назад. В самых крупных музеях мира, говорят, хранятся окаменевшие останки этих удивительных животных, обитавших раньше на земле.

Рассказывают, что рога того северного оленя напоминали огромную корону в три, а может, и четыре метра. шириной. Олень поэтому и не смог жить в лесах, ему нужен был простор, чтобы прямо и гордо нести свою красивую голову. И тогда он перебрался на степное раздолье, в седую тундру, залитую радужными пересветами северного сияния. Там, в тундре, оленя преследовали жадные волки, но он боролся с ними и побеждал. Тогда природа была не такой, как теперь. Солнце припекало жарче, а морозы были просто лютыми... Хорошо и интересно написал о белом безмолвии Севера Джек Лондон, и Тойво хотелось бы самому побывать на севере, своими глазами увидеть эту белую снежную пустыню. Куда-то туда улетели, спасаясь от злого хозяина, и гуси-лебеди, унося с собой под крылом сказочного мальчика с пальчика.

Древние животные-великаны вымерли, и их уже нет на свете. Но человеку, впервые приехавшему в Лаппи, они могут иногда привидеться... Ведь рассказывается же в книге Алексиса Киви, как семерым братьям Юкола являлись разные духи и привидения. Говорят, что этот огромный царственный олень был одним из самых красивых и величественных зверей на свете. Вот бы Тойво увидеть хоть краем глаза где-нибудь такого оленя, во всем его великолепии, с короной на голове, в мерцающем блеске северных зарниц. Рога его сверкали бы тогда, наверно, как серебро. Тойво, правда, никогда еще не видел, как блестит серебро, но люди так говорят.

Теперь настало и его время. Он едет куда-то далеко, у него настоящая винтовка. Разве мог он об этом даже мечтать?.. А поезд все торопится, унося его в страну заветной мечты...

Еще Тойво думает о том, что он теперь член социал-демократической партии Финляндии. Иначе его по молодости лет не приняли бы в Красную гвардию. А что значит быть членом партии, он еще и сам толком не понимает. Ну ничего, потом разберется, когда начнет ходить на собрания.

Погруженный в эти мысли и убаюканный мерным покачиванием поезда, Тойво наконец уснул.

Под утро небо прояснилось и проступили первые звезды. Дома, в верхний угол их окна, всегда заглядывает одна и та же беспокойная, бессонная звезда. Она словно говорила: «Ты видишь, я не сплю. Не спи и ты, раз мысли не дают тебе покоя...» В такие ночи Юкка думал обо всем, и о Тойво тоже. Толковый парень растет, настоящим кузнецом будет.

Юкка Ялонен приглядывался к нему с тех самых пор, как Тойво стал работать в его бригаде. Старшим братьям и сестрам в рабочих семьях достается. Детям бы еще сидеть в школе за партой и учиться, а нужда гонит их зарабатывать хлеб насущный. Такая же судьба и у Тойво.

А поезд все бежал вперед. Станции мелькали одна за другой и оставались позади. Вот миновали крупный железнодорожный узел Тойола. На рассвете красногвардейский состав был уже на подходе к Тампере.