После долгих морозов внезапно потеплело. Снег потемнел и стал тяжелым. Теперь из него хорошо было лепить снежки. Дворовые мальчишки весь вечер скатывали огромные комья для стен снежной крепости. Забавное, увлекательное дело! Наступило время задорных мальчишеских войн.

Уже темнело, когда ребята наконец покинули свою снежную крепость и разошлись по домам. Сеппо тоже явился домой и остановился на пороге, посиневший, дрожащий от холода.

Руки окоченели от сырого снега, а ноги промокли насквозь. Очень хотелось есть, но не это больше всего беспокоило сейчас Сеппо. Он вдруг заметил, что пришел с улицы без варежек, и бедняга парень даже не знал, где они.

— Куда ты опять подевал варежки?

Матери хотелось схватить сына за волосы и больно оттрепать. Но тот казался таким жалким и смотрел на мать с полным сознанием своей вины.

— Ну, так, где же они?

В том-то и дело. Если бы Сеппо знал, где они... Парень громко вздохнул и посмотрел на мать испуганными глазами.

Они, малыши, катали снежные комья, а большие мальчишки строили стены. За работой Сеппо стало так жарко, что он скинул варежки... Еще бы! На одной из крепостных стен из снега поставили высокую башню и на ней подняли красный флаг. Сеппо мог бы об этом так много рассказать матери, а куда подевались его варежки — он не знал.

— Ну что мне с вами делать? Все рвете, все теряете, — сетовала Халоска, — Вот как надеру тебе уши...

Сеппо знал, что мать не сделает этого, она только грозится. И еще Сеппо надеялся, что дедушка заступится за него. Он слепой, зато все слышит и обязательно скажет матери: «Ну, ну, Сийри, будет тебе...». Сеппо незаметно подвинулся к плите погреть иззябшие руки.

— Сколько варежек ты уже потерял за эту зиму? Чего молчишь? Тебя спрашивают...

Голос у матери был строгий, но Сеппо знал, что на этот вопрос можно уже не отвечать.

В каждом дворе свои мальчишки, свои игры, свои тайны. Мальчишкам с соседнего двора не понравилось, что во дворе дома номер десять на снежной крепости развевался теперь красный флаг. Они не раз нападали на крепость, но каждый раз их встречали градом синеватых, обледенелых снежков.

Снежные войны были излюбленной забавой Тойво в прошлые зимы, теперь же ему было не до снежков. На смену играм пришли заботы. Пусть другие мальчишки защищают теперь крепость с красным флагом. Тойво целыми днями пропадал на горе Тяхтиторни и домой возвращался только поздно вечером. Сегодня ему не спалось. Распахнувшееся перед ним зимнее небо уже голубело, и комната наполнялась рассеянным светом.

Завтра они отправляются. «Куда?» — спросила мать. Но этого Тойво и сам не знал. Куда-то на север, в сторону Тампере. Так все предполагают.

Тойво тоже едет, вместе со всеми. Ему уже выдали винтовку и патроны.

Сийри Халонен очень беспокоилась, ведь Тойво еще так молод. Какой из него боец? Тощий и хилый, хотя ростом и вышел. Даже патронташ ушивать пришлось.

В последнее время Тойво заметно изменился. Удивительный это период в жизни каждого — переходный возраст, когда человек расстается с детством и всей душой устремляется в заманчивую юность.

Паренек, который еще до последнего времени держался на танцах в стайке мальчишек, падких на всякие выдумки, вдруг незаметно вытягивается, начинает следить за собой и однажды появляется на людях аккурат по причесанным, в блестящих ботинках и в галстуке. Раньше он только дразнил девчонок и дергал их за косички, теперь же посматривает на них другими глазами. Появляются новые знакомства, новые интересы.

Никогда человек не меняется так быстро, как в этом возрасте. Вот так же, незаметно для матери, вырос и возмужал Тойво. Особенно отчетливо Сийри увидела это в последние дни, когда настала пора собираться в дальний, неведомый путь. Тойво старался держаться среди взрослых. Мальчишки с их озорством и полудетскими тайнами его уже не интересовали. Он стал сторониться и подростков. Зато его неодолимо влекло к большим парням, уже считавшим себя настоящими мужчинами.

Последняя ночь дома. Завтра в путь. На душе неспокойно. Неизвестно, где застанет их завтрашняя ночь... Тойво думал, и разные мысли приходили ему в голову.

Вдруг вспомнилось, что до отъезда надо еще сдать в библиотеку книги, хотя расставаться с книгами было жаль. Тойво охотно взял бы с собой какую-нибудь, ту, например, где рассказывается об удивительных ящерах, населявших землю миллионы лет назад.

Матери тоже не спалось. она вздыхала и ворочалась в постели.

— Тойво, — вдруг раздался в темноте ее голос. — Что?

Парень приподнялся на локтях.

— А что ты обуешь? — озабоченно спросила Сийри.

— Ботинки, наверное...

— Они же рваные.

— Ну, тогда попрошу новые. Дядя Юкка обещал. — А он где возьмет?

— Не знаю.

На станции собралось много народу. Более сотни отъезжающих красногвардейцев, да еще провожающие, Сийри Халонен тоже пришла проводить сына.

Бедная вдова никак не могла взять себя в руки, на глаза у нее навертывались слезы, а подбородок мелко дрожал от еле сдерживаемого плача. К горлу подступал тяжелый комок — не от горя, не от боли, а просто от сильного волнения. Она то и дело нервно кусала красную шерстяную варежку, пока та не намокла и не заледенела на морозе.

Добрым мальчишеским сердцем Тойво очень жалел мать, и ему было тяжело смотреть сейчас на нее, но пока он не умел еще утешать. К. тому же Тойво немного стыдился ее слез и смущенно повторял:

— Мам, ну ладно... Не плачь...

Они стояли вдвоем на платформе, и мимо них торопливо проходили командиры Красной гвардии, оживленно разговаривая, возбужденные, чуть-чуть взвинченные.

— Вон видишь Лундберга, он не едет, — сказал Тойво. Ему хотелось отстраниться от матери, но она крепко держалась за сына и все приговаривала:

— Будь осторожен, Тойво, береги себя... И помни про бога. Молись каждый день. Не забудешь?

Тойво никогда не молился. Он не верил в бога, да и молитв-то никаких не знал, кроме тех, которые его заставили вызубрить в школе. Но сейчас он все же ответил:

— Хорошо, хорошо, мама...

— И сразу же напиши с места. Обещаешь?

— Ну, конечно, напишу.

Тойво знал, что его приятель Илмари Кавандер где-то среди оркестрантов. Отец Илмари уезжает с красногвардейцами и оставляет сыну свою трубу и место в оркестре Рабочего дома. Тойво и Илмари выросли на одном дворе, и Илмари тоже хотелось бы на фронт, вместе со всеми.

— Нас, может, еще тоже возьмут, — сказал он вчера Тойво. — Один дядька говорил, что на войне и трубачи нужны. А ты как думаешь? Ведь раньше, говорят, в армии были свои барабанщики. Ты читал? Я вот читал в «Сказаниях прапорщика Стооля»[10]. А здорово было бы, если б и нас взяли, верно?

Пока Тойво вспоминал этот вчерашний разговор, Халоска приглядывалась к отъезжающим и заметила, что ее Тойво одет хуже всех.

— Ты замерзнешь там в снегу. Холодно ведь.

— Да не замерзну.

Последние слова Тойво произнес с заметным раздражением.

У многих мужчин были темные осенние пальто, а у Тойво только короткая тужурка, да и та уже старенькая. У других, видать, было и под низ поддето что-то теплое, свитер или рубашка, а у Тойво ничего. Он только обернул грудь газетами и туго затянулся патронташем. Натянув меховую шапку поглубже на уши, он шутливо сказал матери:

— Вот видишь, вовсе и не холодно. А ты волновалась.

Состав был уже готов к отправке — длинная цепочка небольших товарных вагонов и два пассажирских вагона посередине. Тойво пританцовывал на месте, постукивая ногой об ногу. Ему хотелось, чтобы скорей поехали.

Услыхав, как Халоска волнуется за сына, стоявший рядом Аукусти Карпакко начал ее успокаивать:

— Да вы не беспокойтесь, мы о нем позаботимся. И одежонку ему теплую раздобудем.

— Уж будьте добры, присмотрите хоть вы за ним.

Губы у Сийри при этих словах дрогнули, она опять поднесла варежку к лицу и отвернулась.

Теперь она остается одна с Сеппо и со слепым стариком, и жить ей будет еще тяжелее. Да и кто знает, вернется ли Тойво. Уедет сейчас — и поминай как звали. Ведь случилась же беда с Тенхо. А тоже растила — надеялась, а вырастила и потеряла.

Подошли начальник поезда Юкка Ялонен, начальник рабочей милиции Лундберг и остановились недалеко от Халоски.

— Ну, смотрите, семьи остаются на ваше попечение, — сказал Юкка. — Если тут жарко будет, то действуйте...

— Постараемся. Будьте спокойны.

Лундберг был очень деятельным человеком. Когда в начале года нужно было раздобыть хлеб для рабочих Турку, он добрался до революционного Петрограда, побывал на приеме у Ленина и доставил в Турку целый вагон зерна.

— Если что случится, держи связь с Тампере. Там будут знать, где мы находимся, — говорил Лундбергу на прощание Юкка.

Повернувшись к товарищам, Лундберг протянул руку Туулиахо, одному из активнейших организаторов рабочей милиции в Турку. Туулиахо — высокий и сутуловатый, да оно и неудивительно: добрую половину своей жизни он таскал в порту тяжелые доски и огромные тюки. Говорили, что этот человек наделен необыкновенной силой, недаром же он считался самым выносливым грузчиком в порту.

При посадке в вагоны образовалась толкучка. У пулеметов возились два веселых с виду человека. Тойво встречал их иногда в спортзале Рабочего дома, оба они занимались борьбой.

Тот, что поменьше ростом, напевал себе что-то под нос и озорно подталкивал друга. А второй приплясывал, чтобы согреться, энергично размахивал руками и похлопывал себя по лопаткам. Одеты они были довольно легко, на голове у обоих были серые лыжные капюшоны.

Того, что был повыше, звали Аки Финтерус. Его провожала жена Айли с маленькой дочкой. Он подхватывал их по очереди на руки и приговаривал:

— Ну, чур не реветь. Как слезы увижу, так и сила из меня вон...

Айли склонилась над дочкой, чтобы поправить ей шапочку и прикрыть получше ушки, хотя все было и так в порядке. Просто хотелось скрыть блеснувшие в глазах слезы.

Эстери бодро суетилась вокруг Аукусти. Она была взволнована торжественностью и ответственностью момента. Подумать только! Из Турку сразу уезжает столько народу. И среди других ее Аукусти. Она стучала ему по груди маленьким кулачком и уже в который раз повторяла:

— Веди себя хорошенько. И нечего тебе вечно спорить. Чтобы не пришлось тут за тебя краснеть.

— Как это хорошенько? — взъелся Аукусти. — Что я, должен вежливо кланяться каждому проклятому лахтарю и спрашивать, мол, позвольте вас пристукнуть, господин хороший? Нет, Эссу, лахтарям я кланяться не стану, с ними у меня будет разговор короткий...

Карпакко нагнулся и зашептал что-то на ухо Эстери. Та покраснела и шлепнула мужа варежкой:

— Бессовестный... И не стыдно.

Эстери казалась рядом с ним совсем девчонкой. На ногах у нее были самодельные бурки из серого сукна, на руках зеленые шерстяные варежки. В глазах светился озорной огонек, а разрумянившиеся на морозе щеки алели, как яблоки. Эссу не могла ни минуты спокойно стоять на месте. Она то и дело тормошила Аукусти, дергала его за рукав и все время что-нибудь поучительно говорила.

— Знаешь, присматривай там за Яли, — напутствовала она мужа. — Чтобы он за девками не бегал.

— Там нам не до девок будет, — улыбнулся в ответ сам Яли Висанен.

— Не говори. Уж тебя-то мы знаем.

Эстери погрозила рукой перед самым носом Яли:

— Ну, берегись, если ты только изменишь Айни.

— И в мыслях такого нет, — засмеялся Яли.

У Айни и Яли было уже двое детей. Девочке исполнилось только полгода, поэтому Айни не смогла пойти провожать мужа. Они простились дома.

Халоска вдруг увидела Ялонена и Старину из Сёркки, шагавших по перрону вдоль состава, и потянула Тойво в сторону, чтобы укрыться в толпе. Но Старина уже заметил их. Прощаясь с Сийри, он надолго задержал ее руку в своей. Тойво даже показалось, что чересчур надолго.

— Ну, так мы едем, — задумчиво проговорил Старина, глядя Сийри в глаза.

— Желаю вам счастья. Возвращайтесь скорее живыми и невредимыми, — невесело улыбнулась в ответ Халоска.

Тойво незаметно отошел от них и разыскал Илмари. Тот радостно кивнул ему. Глаза парней светились восторгом. Илмари залюбовался другом: Тойво теперь как герой. В руках у него настоящая винтовка, и он отправляется на фронт. Илмари с гордостью взял отцовскую трубу и заиграл «Марсельезу».

— Прощай, Сийри. Желаю тебе всего хорошего, — ласково повторил Старина из Сёркки. — И меня не забывай.

— Прощай, Кости.

Это вырвалось у Халоски, как стон. Губы ее дрогнули, а глаза защипало от слез.

Краем глаза Тойво наблюдал за ними, потом его внимание привлек Юкка Ялонен, торопливо переходивший от вагона к вагону.

«Дядя Юкка во всем непохож на остальных. Даже винтовку носит не так, как другие... Она у него за плечом стволом вниз, и придерживает он ее за ремень как-то по-особенному, большим пальцем правой руки», — подумал Тойво. Юкка уже прошел было мимо него, но вдруг вернулся и протянул Тойво винтовку:

— Подержи-ка и мою. Надо узнать, чего там машинисты копаются...

Илмари очень хотелось хоть немного подержать в руках настоящую, тяжелую винтовку Тойво, но он не смел сказать об этом другу. Кавандер-старший стоял мрачный рядом с сыном и поучал его:

— Смотри, береги трубу. Не стукай ее... и чужим не давай... Да мать слушайся. А чуть что, так и знай: приеду — взгрею.

— Взгреешь, если с ремнем вернешься, — вставил кто-то со смехом.

— Куда же он может подеваться? — удивился Кавандер.

— А туда же, куда и мы, если не вернемся.

— Ну, если не вернемся, тогда другой разговор.

При этих словах Илмари оторопело взглянул на отца. И хотя ему частенько доставалось от него, Илмари стало жутко при одной только мысли, что отец может не вернуться домой. В этот момент в воздухе прозвенела команда Юкки Ялонена:

— По вагонам, ребята!

Полутемный пассажирский вагон был уже битком набит, когда Карпакко втиснулся туда, энергично работая локтями и таща на плече огромный рюкзак. Юкка поднялся на подножку вагона последним.

Паровоз свистнул, и поезд тихонько поплыл мимо платформы. Оставшиеся махали руками и провожали взглядом состав. Старенький паровоз пыхтел изо всех сил, набирая скорость.

Халоска, тяжело ступая, медленно шла по привокзальной площади. Деревья стояли притихшие — на их ветвях толстым слоем лежал снег. Было так тоскливо и необычно тихо после шумной сутолоки проводов.

Илмари догнал Халоску и зашагал с ней рядом, неся под мышкой отцовскую трубу. Потом к ним присоединился и старик Висанен, проводивший Яли. Илмари с любопытством прислушивался к разговору между матерью Тойво и стариком Висаненом. Он потом подробно расскажет обо всем матери — что видел и слышал. С отъездом отца Илмари почувствовал (некоторое облегчение, но в то же время и свою ответственность перед матерью. И еще ему показалось сегодня, что на лице отца, таком простом и знакомом, и на многих других лицах было начертано что-то суровое, роковое.

А старик Висанен все не переставал удивляться, зачем это Анстэн отправился на фронт.

— Уж нам-то, старикам, там нечего делать. Ну какая от него польза? — не унимался Висанен.

— Так ведь Анстэн всегда был вместе с ними, — просто ответила Халоска. — Потому и сейчас поехал.

Висанен тоже помогал при сборах отряда на фронт. Как-никак, это общее дело. Но в глубине души он не одобрял всей этой затеи.

На перекрестке они расстались. Старик Висанен попрощался и зашагал в сторону Корппола-горы. Халоска и Илмари дошли до угла Мартинмяки и свернули на улицу Итяйнен.