Торппари вернулись домой усталые. Обоз с хлебом пришлось тащить до самого побережья, почти что до города Усикаупунки. В тех местах сосредоточено много белых, и ходили слухи, что скоро там начнутся военные действия. на север тянулись по дорогам группами и богатые хозяева со своими сынками и батраками. Одни на лошадях, другие на лыжах или пешком.

Обо всем этом и шел сейчас в людской разговор между торппарями.

Здесь обычно решались все батрацкие дела, а некоторые батраки и жили тут во время отработок. В дальнем углу избы дощатой переборкой были отгорожены две тесные каморки. В одной из них пекли хлеб, в другой жил скотник с женой и кучей ребятишек, постоянно крутившихся в людской под ногами. Ману частенько играл с ребятишками, но сейчас ему было не до игры. Он слушал рассказ Вихтори о том, что вчера возле озера им встретилось десятка два лыжников, снаряженных будто на войну.

Узенькая дверь вела из людской направо, в боковушку. Там жил Рийхи-Кустаа со своей доброй, улыбчивой женой. Она и мать Ману были сестрами, поэтому Ману жил у них. После работы, умывшись и переодевшись, он первым делом отрезал большой ломоть хлеба, намазывал его маслом и с куском в руке выходил в людскую. Хлеб и масло Ману привозил из дому, а похлебку и кофе варила ему тетя Рийхи.

Сегодня в людской неспокойно. Что за каша опять заваривается в стране и чем все это кончится? Общее мнение сводилось к тому, что дело кончится войной. Это очень беспокоило всех. «А что, если и впрямь война?» — подумалось Ману. Тогда и он отправится воевать.

Рийхи-Кустаа приходилось с ночи затапливать риги, чтобы с самого утра можно было начинать молотьбу.

Ранним утром Кустаа всегда был на ногах. Нередко ему доводилось первым разузнать кое-какие новости. Тогда он торопился в людскую, чтобы тут же рассказать обо всем торппарям. И сегодня он появился на пороге, стряхивая со стоптанных опорок снег. Бросив на скамейку варежки, он подошел к столу. Уже по лицу Кустаа было видно, что он хочет сообщить что-то важное. Но Кустаа не торопился. Посапывая, он сначала набил трубку, а потом многозначительно произнес:

— Так вот, началось...

Двое торппарей, дымивших у стола трубками, покосились на него.

— Что началось? — недоверчиво переспросил один из них и выжидающе взглянул на Кустаа. Этого старика не сразу поймешь — дело он говорит или шутки шутит.

— Да война... Война началась. Ночью звонили пехтору. По телефону из Турку. Сенат теперь перебрался в Ваазу, а Хельсинки в руках красных. Да и почти весь юг страны. Говорят, были уже и первые схватки...

Слова старого Кустаа взбудоражили всех. Никому не хотелось идти на работу, особенно Ману. Но идти надо.

Ману наколол большую кучу дров и сейчас складывал их. Дрова были сырые, осиновые, от них исходил кисловатый запах. То и дело прерывая работу, он выпрямлялся и прислушивался. А когда женщины с кухни прибегали за охапкой дров, Ману, сунув рукавицы под мышку, заводил с ними разговор, расспрашивал про новости.

Наконец по усадьбе загудел большой колокол, возвещая об обеде. А может, сегодня работа на этом и кончится? Может, кончится навсегда эта поденщина? С такими мыслями сходились торппари в людскую.

Собравшись, они долго не могли приняться за еду. Из рук в руки передавали газеты, читая их наперебой. Буржуазная газета сегодня не вышла, из Хельсинки получен только «Тюёмиес», из Турку — «Сосиалисти» и какая-то местная церковная газетка. Торппари уже который раз перечитывали революционную декларацию народу Финляндии, напечатанную в газете «Тюёмиес» на первой полосе по-фински и по-шведски.

Под вечер Мартти тоже пришел в усадьбу. Вместе с председателем рабочего союза, высоким худощавым человеком, и Вихтори они ходили на почту звонить по телефону в Турку. Этот долгий разговор несколько прояснил положение, и теперь они знали, как действовать.

В Рабочем доме соседней деревни вечером состоялось большое собрание. Торппари давно ждали этих перемен в жизни. В батрацких умах проснулась надежда, что, может быть, решится в конце концов вопрос о земле. Пусть хоть детям живется полегче, чем их отцам и матерям.

Мартти и председатель пошли в зал, поднялись на сцену и подошли к столу. Лампа мигала. Мартти повернул фитиль, прибавив огня, и приготовился читать декларацию рабочего исполнительного комитета о переходе власти в руки рабочих.

— Ну-ка, потише там, — сказал председатель и очень торжественно оглядел собравшихся. Люди тесно сидели на длинных скамейках. И когда наступила полная тишина, Мартти громко произнес:

«Пробил час великой революции финляндского рабочего класса».

Весь зал сразу насторожился, всколыхнувшись от этих слов. Что это значит? Революция... Выходит, и в Суоми он встал, проклятьем заклейменный, мир голодных и рабов!

Прошло с минуту, прежде чем Мартти смог продолжить чтение:

«Сегодня пролетариат столицы отважно сверг тот мрачный главный штаб олигархии, который начал кровавую войну против своего народа. Члены преступного сената готовили гнусное пролитие братской крови... Свобода и жизнь всего нашего народа оказались в большой опасности.

Всю государственную власть в Финляндии решено взять в надежные руки трудящегося народа страны.

Налоги надо перевести с плеч неимущих на плечи богачей-эксплуататоров...»

Стоя в дверях, Ману слушал брата, взволнованно читавшего революционную декларацию. Слушал, как чудо. Каждое слово запоминалось и так легко укладывалось в памяти, что Ману мог бы тут же повторить все слово в слово.

«Торппари и бобыли должны быть немедленно освобождены от власти хозяев».

«...От вас самих, революционные товарищи рабочие, зависит теперь прежде всего, насколько больших результатов мы добьемся. Никакой Совет Уполномоченных...»

— Кто, кто? — раздался в зале громкий голос.

— Слушать надо, — строго сказал председатель, но все же попросил Мартти еще раз перечитать последние слова. Мартти повторил:

«Никакой Совет Уполномоченных сам по себе не сможет совершить истинного переворота. На это способен лишь сам народ... Ясно?»

— Вот теперь ясно! — послышалось в ответ.

Тогда Мартти продолжил:

«Пусть теперь рабочие организации Финляндии и гвардия исполнят свой долг. Твердый революционный порядок должен быть сохранен в наших рядах.

Не допускать нигде колебаний и отступления! Полагайтесь на силу пролетарской революции! Она приведет к победе!»

Потом огласили закон, по которому все торппари и безземельные крестьяне объявлялись независимыми от прежних хозяев. Батраки сами становились теперь владельцами арендуемых земель, на которых проживали. Закон о земле слушали с благоговением, словно тяжелая ноша свалилась вдруг с батрацких плеч. Потом его перечитали еще раз — таким насущным был он для торппарей.

После Мартти слово взял председатель союза и начал разъяснять сложившуюся в стране новую обстановку. Посыпались вопросы. Он отвечал на них, как умел.

— Как же это понимать — «пусть теперь рабочие и гвардия исполняют свой долг»?

— А разве не ясно? Так и понимать. Наш долг — бороться против лахтарей всеми средствами, как и они против нас.

— Ага, понятно.

— От революционного правительства получен приказ повсеместно создавать и укреплять отряды Красной гвардии, принимать в них новое пополнение. Красная гвардия будет снабжаться в первую очередь оружием и боеприпасами.

Председатель все более вдохновлялся.

— Теперь слово за вами, за молодыми. Вам первыми вступать в боевые отряды и уходить на фронт, — обратился он к молодым батракам, — Но если нужно, то и наше, старое поколение, возьмется за оружие и встанет вместе с вами на защиту революции. Мы готовы хоть на смерть, если дело этого потребует.

Собрание закончилось только поздно ночью. Взволнованные, возбужденные разъехались по домам торппари, чтобы за ночь успеть сделать кое-какие приготовления. Многих уже ждала боевая дорога. Готовились к ней и братья Вяхяторппа. Домой они возвращались втроем, на санях Вихтори.

Все небо было затянуто тучами, ни одна звезда не мерцала над головой, хотя Ману пристально вглядывался в небосвод. Сани кренились на крутых поворотах, а лошадка все веселее бежала по знакомой дороге. По дороге домой.

Ответственным за приготовления к отъезду назначили Мартти. Для обоза нужны были хорошие лошади. Их решили взять из хозяйской конюшни.

Мартти пошел к пехтору объявить о решении штаба Красной гвардии мобилизовать хозяйских лошадей в обоз местного красногвардейского отряда.

Пехтор долго молчал. В душе он горько сожалел о том, что вместе с зерном не отправил тогда на север и всех лошадей. И, как назло, не было дома самих хозяев имения. Зиму они обычно проводили в Швеции и нынче уехали туда еще до рождества.

— Так что мы идем выбирать лошадей, — твердо произнес Мартти, так и не дождавшись ответа управляющего.

— Но вы должны дать мне расписку.

— Конечно, расписка будет выдана.

Мартти вышел. Пехтор последовал за ним. Молча, как тень.

Посовещавшись, красногвардейцы отобрали лучших лошадей и стали выводить их на улицу.

Гулким эхом отозвался в конюшне стук кованых копыт о толстые деревянные половицы.

Пехтор в конце концов не выдержал и заговорил.

— Вы еще ответите за это, — пригрозил управляющий. Стоя на пороге конюшни, он все время записывал что-то в свой блокнот.

— Все в свое время за все ответят, — жестко бросил в ответ Мартти.

— Нет, именно вы, парни из Вяхяторппа, — подчеркнуто произнес пехтор, — и именно за это. Вас еще привлекут к ответу за этот... разбой.

— Попридержите язык... — оборвал его Мартти. — Это не разбой. Мы берем по решению штаба Красной гвардии... И действия наши самые законные.

— Штаб штабом, — пробормотал пехтор уже чуть сдержаннее. — А своих лошадей вы небось не берете, жалеете.

— Понадобится, возьмем и своих. Сейчас нам нужны крепкие лошади, и решено взять этих... Все равно без дела стоят.

— Во всяком случае... отвечать перед хозяевами будете вы.

— Поживем — увидим, — ответил Мартти, поглощенный какими-то своими мыслями, и поспешил к навесу, под которым стояли сани.

Ману с усмешкой взглянул на управляющего и отправился вслед за братом. Пехтор же еще долго стоял у конюшни, хмурый и растерянный. Увели лучших лошадей. Не одну, а полдюжины. Пехтор прошелся по конюшне, растерянно поглядывая на опустевшие ясли и ругая себя за то, что не сумел отстоять лошадей. Но что он мог поделать? Торппари хозяйничали в имении, как у себя дома.

Напоследок, когда все было уже готово, Мартти и Ману забежали еще раз домой. В кожаный мешок Ману, с которым он ходил на отработки, мать положила пару шерстяных носков, чистые рубашки и красный мягкий свитер, который. — мать знала — так нравился Ману. Той же ночью отряд отправился в путь, чтобы примкнуть в Турку к красногвардейской кавалерийской роте.