Вот опять подошло рождество. Уже давно они не встречали этот праздник так бедно и убого.

Предпраздничная суматоха всегда раздражала Карпакко. Обычно начиналось с того, что Эстери принималась за уборку. Она торопилась, злилась и ворчала. Весь дом становился словно голым: все было в стирке. Так и теперь. Несколько дней окна были занавешены старыми газетами, и в доме было неуютно. Но накануне рождества комната преобразилась: все блестело, старательно выглаженные белоснежные занавески и скатерти возвратились на свои места. Это значило — пришел праздник.

Аукусти сходил на базар и купил елочку. Он украсил ее как мог — пусть Сиркку порадуется! Развесил самодельные украшения из бумаги и ваты, зажег несколько овечек и поставил елку на стуле у самого окна, так что она была видна даже с улицы.

Глядя, как Сиркку, радуясь, крутится около елки, Аукусти задумался.

Неласковой была для них, финских тружеников, родная страна. Немного она давала им. «Да, мы для нее как пасынки», — думал Аукусти.

И все-таки они любят ее, эту страну тысячи озер и скудных каменистых полей. Любят глубокой и строгой любовью, как может любить только тот, кто возделывал эту землю своими руками, в поте лица добывал свой хлеб и не бежал в чужие края на поиски счастья. И хочется им, чтобы будущее их родины было светлее, чтобы детям жилось легче, чем им.

Хозяева верфи приготовили рабочим к рождеству свой «подарок». Накануне праздника было объявлено, что компания решила не принимать заказы, полученные из России, и поэтому вынуждена временно свернуть работы на своих предприятиях. После праздника половина рабочих будет уволена...

Аукусти Карпакко и Яли Висанена увольняли с верфи уже второй раз за этот год. А устроиться на работу теперь было еще труднее.

Получая расчет, Аукусти обругал хозяев и даже погрозил кулаком кому-то из конторских служащих. Потом просунул голову в окошко кассы и велел девушке-кассирше передать хозяевам компании привет от него, Аукусти Карпакко.

Дома Эстери заохала, заахала. Как же они теперь будут жить? Денег в доме почти нет.

Аукусти обнял жену и сказал:

— Ерунда. Свою семью и самого себя Аукусти Карпакко всегда прокормит. Чего бы это ни стоило...

Потом он взял Сиркку на руки и, расхаживая по комнате, запел: «Мы не пропадем, мы не пропадем...». А самому было совсем не до песен.

В Рабочем доме решили устроить традиционный новогодний «вечер с кашей». Но оказалось, что кашу варить не из чего. «Какой же это «вечер с кашей», если он без каши», — горько шутили рабочие. Но все же решили: всем чертям назло соберемся, проведем вечер вместе. А когда стало известно, что на вечере с докладом выступит товарищ Комула из Хельсинки, настроение сразу поднялось.

И хотя в новогодний вечер в Рабочем доме не стояли длинными рядами, как бывало раньше, праздничные столы, зал был набит битком. Люди пришли послушать Комулу. Что он скажет? Ведь он там близко к сейму, к правительству.

Супруги Карпакко опоздали, как всегда, из-за Эстери. Она никогда не успевала собраться вовремя. Двадцать раз ей надо было подбежать к зеркалу, взглянуть, как сидит платье. Потом с прической возится... Они торопились, бежали — Аукусти, отмеривая длинные шаги, а Эосу, семеня рядом с ним.

Когда они вошли в зал, выступал Комула. Они остановились у дверей, высматривая себе место.

Комула вспомнил «Калевалу», легенду о Куллерво и Унтамо. Он рассказывал о том, как некогда жили два брата, Куллерво и Унтамо. Братья поссорились, и жестокий и жадный Унтамо вырезал семью Куллерво, оставив в живых лишь маленького сына Куллерво, которого сделал рабом.

Мальчик рос с клеймом раба на лбу, выжженным раскаленным железом. Это клеймо жгло его душу и отравляло ему жизнь.

Куллерво был пастухом, и не было у него другого наследства от отца, кроме ножа. Но однажды сломался и нож. Злая жена Унтамо запекла в хлеб камень. И когда пастух стал резать хлеб, лезвие обломилось. Вскипела душа Куллерво, и с уст его сорвались проклятья...

Эту Комула был отличный оратор. Он говорил низким, несколько монотонным голосом, отчетливо выговаривая каждое слово. Сидевшие в зале внимательно слушали — это народное предание было им знакомо, оно словно об их сегодняшней жизни.

Тяжелый темно-красный бархатный занавес чуть колыхался позади Комулы, расхаживавшего перед рампой.

— Для нас, рабочих, предание о Куллерво — это рассказ о человеке, который не побоялся восстать против рабства. Мы видим человека, обездоленного и угнетенного, искавшего свободу и сражавшегося за нее. Ибо тот не человек, кто терпит рабство и мирится с участью раба...

Карпакко не отрывал глаз от Комулы. Ему показалось, что редактор сильно похудел, побледнел. Но голос такой же ясный и твердый и взгляд острый.

Комула продолжал:

— Когда фруктовое дерево перестает плодоносить, его выкорчевывают и сжигают, а на его место высаживают новое, так как людям нужны плоды. И нашим детям нужен хлеб...

Аукусти старался не пропустить ни одного слова. Иногда он бросал взгляд на соседей: как они, доходит ли до них смысл речи? Он боялся, что не все понимают Комулу, и несколько раз порывался растолковать соседям, что и как.

— Подневольный труд, голод и насмешки — вот что всегда было уделом простого труженика. Но он никогда не подчинялся этой участи безропотно, — говорил оратор.

— И не подчинится! — вставил опять Аукусти и так громко, что все в зале невольно покосились на него.

— Что он там бормочет... Молчал бы лучше, тоже нашелся... — послышался сердитый женский голос.

Карпакко обернулся, чтобы ответить этой женщине, но Эстери ткнула его локтем в бок.

— Молчи!

— Капитализм подобен дереву, которое отжило свое и которое нужно свалить. Оно, это дерево, уже гниет. Но само оно не рухнет, его надо срубить, свалить, как это сделали в России.

Люди в зале понимали значение этих слов и жадно внимали им.

— Капитализм принес нам нищету и голод.

И тут у дверей кто-то насмешливо выкрикнул:

— А сам-то ты знаешь, что такое голод?

В зале вдруг стало тихо. Все оглядывались, негодуя: кто это так нахально перебивает оратора? Около дверей стоял «Гроза Турку». Это он крикнул. Аукусти поднялся с места и начал пробираться к выходу.

Комула посмотрел в сторону, откуда раздался выкрик, затем спокойно продолжил речь. Он говорил о продовольственном положении, о том, что рабочие должны бороться со спекулянтами. Его больше не прерывали, хотя Маркканен, стоявший рядом с «Грозой Турку», толкал парня в бок и шептал: «Ну, давай еще!»

Комула говорил о величии трудового народа, о его неисчислимой силе, могучей, как бушующий океан.

— Нас так много, что горстка эксплуататоров по сравнению с нами — словно капля в море. Но среди простых людей еще немало таких, кто идет на поводу у господ, против своих же братьев. Или сторонится борьбы.

Аукусти обвел взглядом зал. Он искал Энокки: тот обещал прийти, даже слово дал, но в зале его не было.

Комула продолжал:

— Мы теперь не бунтари-одиночки, каким был Куллерво. Мы уже сознательные борцы, у нас есть идея, великая и благородная, во имя которой мы боремся. Нам ясен путь нашей борьбы, нам ясно, куда он ведет, нам ясна наша великая цель.

Комула рассказал рабочим Турку о выступлении в Хельсинки на конференции социалистической партии представителя России.

— Но современные Унтамо тоже действуют и действуют сообща. Они тоже объединяются, помогают друг другу. Германская и шведская буржуазия помогает всем этим арениусам, ретингам, свинхувудам...

При упоминании имени Арениуса Алма-София вздрогнула и, покраснев, опустила голову. Она впервые была в Рабочем доме, да и сегодня Миркку чуть ли не силой затащила. И хотя Комула больше не называл имени ее отца, Алма-София сидела, не поднимая глаз. Какой стыд!

Комула закончил речь патетическими словами:

— Настанет время, когда рабочий класс в нашей стране поднимется. Поднимется вся огромная армия, натруженными руками которой возделана эта земля. Восставший пролетариат разобьет оковы рабства и пойдет вперед — к свободе! Солнце свободы уже взошло на востоке. Скоро оно будет светить и нам!

Сотни ладоней долго и горячо хлопали оратору. Все были охвачены одним порывом.

Старик Халонен слышит впереди чей-то сочный бас:

— От имени организаторов вечера предлагаю спеть «Интернационал».

Загремели стулья. Потом где-то сбоку тонкий женский голос начал звонко и высоко:

Вставай, проклятьем заклейменный...

Песню подхватывают десятки сильных мужских голосов. Старик Халонен чувствует себя счастливым: он, рядовой великой армии труда, дожил до великой поры, когда рушится мир насилья, как поется в песне. Он будет разрушен, этот мир.

Сразу после концерта Алма-София поспешила домой. Там ее ждал приятный сюрприз. Сразу два письма! Одно — из Петрограда, от Сергея!

Алма-София торопливо распечатала письмо, быстра пробежала его глазами.

Сергей на свободе, жив-здоров, но долго болел. Теперь он опять в Петрограде. Обещает скоро приехать. Пишет, чтобы ждала. Он будет в Хельсинки и сможет оттуда заехать в Турку.

Всего несколько коротких теплых строк... Но как счастлива была Алма-София. Для нее они были лучшим новогодним подарком. Тем более что прошедший год был таким нелегким...

Не снимая шляпки, Алма-София распечатала и второе письмо. Большой пушистый кот, мурлыча, расхаживал около ее йог. Поглаживая одной рукой кота, Алма стала читать. Письмо было от Армаса. Брат прислал его с кем-то из своих товарищей.

Либава, 19. XII. 1917.

«Милая Алма!

От нас едет человек к вам, и я пользуюсь случаем и пишу тебе, дорогая сестра.

Здесь поговаривают, что скоро нам предстоит отправиться на родину. Не знаю почему, но я все больше начинаю побаиваться нашего возвращения. Особенно после того, как побывал прошлым летом дома.

Правда, нам еще ясно не сказали, с кем придется воевать, но догадываемся.

Не думай, что я трус. Если бы я дрожал за свою жизнь, то не поехал бы сюда, в чужую страну. Нас тревожит судьба нашей страны. Кажется, ей готовят что-то нехорошее. Напиши мне, что и как у вас там. Я верю в тебя, милая сестра.

Обо всем остальном я написал отцу и матери. Большой привет всем вам и особенно тебе, дорогая сестра. Желаю всем вам здоровья. Передай привет Алисе, если увидишь ее.

Твой брат Армас».

Алма-София перечитала письмо. Оно было написано на бумаге в крупную клетку ровным мужским почерком.

Тон письма встревожил Алму-Софию. Что ответить брату? Ведь те же заботы и сомнения мучают и ее.

Алма-София умылась и пошла на кухню ужинать.

В гостиной были гости. Там встречали Новый год.

Алма-София не вышла к гостям, хотя мать приходила звать ее. Марта накрыла стол на кухне. Она пыталась поговорить с Алмой, но Алма отвечала с неохотой или отмалчивалась.