Подошла зима, памятная зима восемнадцатого года, когда два класса — пролетариат и буржуазия — схватились в жестоком бою.

В буржуазных кругах уже давно начали поговаривать о том, что Финляндия должна иметь свои вооруженные силы, свою полицию, чтобы в случае необходимости сохранить порядок в стране и предотвратить «пагубное влияние» России.

Буржуазия располагала уже большим числом тайно сформированных отрядов «самообороны». Она требовала, чтобы эти отряды признали финской армией. В случае легализации все заботы о содержании этих отрядов перешли бы к государству.

Сразу же после окончания всеобщей забастовки депутат Миккола внес такое предложение в сейм. Оно обсуждалось в течение нескольких дней. Перед самым рождеством, когда стало известно, что Советское правительство России готово предоставить Финляндии независимость, этот вопрос подняли снова, и вокруг него разгорелись споры. Ни для кого не было секретом, с какой целью буржуазия усиленно печется о создании армии. Поговаривали, что из Германии в Швецию тайно прибывают транспорты с оружием, что егеря возвращаются в Финляндию, чтобы организовать белую гвардию, что из России вернулось много бывших офицеров, служивших в русской армии.

Социалисты уже не имели большинства в сейме. На состоявшихся осенью выборах буржуазии удалось одержать победу. Правда, как выяснилось впоследствии, дело не обошлось без мошенничества.

Комула сидел на галерке, где были отведены места для журналистов, когда в сейме снова началось обсуждение предложения Микколы.

Вдруг весь зал всколыхнулся: на трибуну поднялся депутат-социалист Эдуард Валпас.

Валпас говорил негромко, глуховатым голосом, но так ядовито, что правых депутатов прямо-таки бесило.

— Каких же это мы имеем врагов за пределами нашей страны, для защиты от которых необходимо создать армию? Может, этот враг — Россия? Нет! Все это пустая болтовня что вооруженные силы нужны нам для защиты от русских. Разумеется, если мы сами не будем бряцать оружием. Следовательно, армию создают для использования внутри страны, для подавления рабочего движения.

И, обратившись к правым, он продолжал:

— Опираясь на армию, вы сможете препятствовать проведению любой реформы, любого преобразования. Если в будущем вы сможете опираться на армию, то не исключено, что Финляндия станет подобием империи Николая II в миниатюре.

Профессор богословия Лаури Ингман, толстощекий и круглолицый, покачал головой.

— Подумать только! Такое говорят в финском сейме! — шепнул он сидевшему рядом Йонасу Кастрену.

Ингман нервно забарабанил толстыми пальцами по подлокотнику кресла. С каким наслаждением он заткнул бы глотку этому красному подстрекателю! Сам, своими пасторскими руками...

С той же яростью смотрели со скамей правых, когда на трибуну поднялся Юрье Сирола.

— Маленькой Финляндии здесь хотят навязать милитаристскую внешнюю политику, — начал Сирола спокойно. — Но мы считаем, что независимость страны должна быть достигнута путем мирных переговоров с русской демократией. Ведь ясно, что наша самостоятельность станет возможной только благодаря революции в России, только в результате мужественной борьбы большевиков и в результате их победы. Сколько бы здесь ни клеветали на русских революционеров, веемы знаем, что русские революционеры всегда поддерживали право Финляндии на самоопределение. Было бы вполне естественно, если бы мы тоже выступали под мирным флагом, не прибегая к политике оружия. Малым народам не следует играть в войну. Если отрубят голову русской революции, то мало будет гарантии на самостоятельность Финляндии, если даже примем во внимание старания депутата Микколы и его боевой гвардии...

Это прозвучало как ироническая шутка.

Сирола продолжал:

— Вы хотите вывода русских войск из Финляндии, так как знаете, что они — народ революционный. Вы хотите этого, чтобы потом наброситься с оружием в руках на нас, финский рабочий класс и демократию Мне уже приходили письма с угрозами... Нет, господа, нам сейчас нужна другая политика, политика труда и мира. Тогда перед Финляндией откроются торговые пути и на юг, и на запад, и на восток. Экспортируя свою промышленную продукцию, мы можем закупить в России хлеб и изгнать голод из наших домов. Заводы и фабрики, которым сейчас угрожает закрытие, будут обеспечены заказами. Таким образом мы избежим экономического кризиса, и в стране снова водворится покой и порядок...

Аграрный союз примкнул к крупной буржуазии. Его лидер, писатель Сантери Алкио, невзрачный человек с козлиной бородкой, яро поддержал предложение Микколы. Он потребовал создания такой силы, которая способна будет держать в страхе «мятежные элементы».

Выступление Алкио пришлось по душе представителям реакции: это был голос консервативного и религиозного кулачества.

Но нашелся и среди правых человек, который выступил против предложения Микколы. Это был старый священник Кустаа Арокаллио. Он поднялся на трибуну и долго поправлял очки.

— Я вынужден возразить против создания военной организации, — сказал он, — ибо это разжигает милитаристский дух и облегчает развязывание войны. К тому же содержание даже небольшой армии потребует от страны огромных расходов, на что мы сейчас не имеем средств. Было бы ошибкой приступить теперь к военным мероприятиям, поскольку финляндская республика родилась не с помощью оружия, а в результате демократического движения в России. И поддерживать ее нужно также без оружия. Отношения с Россией надо строить под знаком мира и доброго согласия. Это создаст предпосылки для нашей дружбы с Россией, а следовательно, и того, что столице России с нашей стороны ничего не будет угрожать, и Германии не будет позволено перенести сюда военные действия...

— Правильно сказано! — закричали с галерки. у Со скамей правых бросали на галерку сердитые взгляды: чего там разорались, потише!

Морщины под глазами у Ингмана стали глубже. Он зло смотрел на Арокаллио: «Неужели этот человек — финский священник?»

— Независимости Финляндии нельзя добиться с помощью оружия, — спокойно заявил Арокаллио. — Тут нужны другие силы. Силы мира и дружбы, силы труда и братства. И если к тому же мы добудем хлеб голодным, то тогда — и только тогда! — мы будем в безопасности.

Последние слова Арокаллио вызвали бурю одобрения среди рабочих депутатов:

— Правильно! Верно!

Комула увидел, как какой-то рабочий, перегнувшись через барьер, крикнул так громко и отчетливо, что все услышали:

— Хоть один честный поп есть в Суоми!

В перерыве Комула подошел к Арокаллио:

— Спасибо, — сказал он. — Ваши слова действительно пророческие, а рабочие охотно слушают хороших пророков.

Арениус приехал в Хельсинки по делам каменоломни. С одним из своих хельсинкских компаньонов он случайно оказался на Сенатской площади в то время, когда там проходил массовый митинг. Рабочие выражали протест против попытки правящих кругов создать армию и решительно выступали против каких бы то ни было военных приготовлений.

Арениус и его компаньон остановились в стороне. Им было любопытно, как настроена толпа.

Арениус негодовал. Подумать только! Эта чернь пытается оказать давление на сейм. Да еще ищет поддержки у русских! Торговец Сормунен был с ним вполне согласен.

— Жалко, что у нас нет сильной армии, которая навела бы порядок в стране, — посетовал коммерции советник. И, как бы поясняя свои слова, сжал кулак.

— Да, и покончила бы с этими сборищами черни, — добавил Сормунен.

На Симонкату они остановились. Мимо прошли два красногвардейца с широкими красными повязками на рукавах.

— Понацепили красные тряпки... Да еще говорят о «воле миллионов». Откуда им знать, какова она, воля миллионов? Миллионы-то — вот где! — Арениус похлопал рукой по карману. — А воля миллионов — вот здесь, — он указал пальцем на свой лоб.

Сормунену это понравилось. Он рассмеялся. Потом сказал:

— Только бы правительство догадалось вовремя вернуть домой егерей. Они теперь нужны здесь.

— Да, очень. Наш Армас-то ведь тоже там, — похвастался коммерции советник.

— Ну? — удивился Сормунен. — Впрочем, я так и думал: давно о нем ничего не слышно.

Сормунен стал рассказывать, что о возвращении егерей хлопочут, что часть из них, наверное, уже в Финляндии. Он шептал с таинственным видом:

— Я слыхал, что Свинхувуд послал представителей в Германию и Швецию для переговоров. Да, да! Ельт в Берлине, а Грипенберг в Стокгольме. И немцы, и шведы пообещали помочь нам, если придется туго. Оружие мы получили, но ожидается и кое-что другое. В Берлине, кажется, готовят экспедиционный корпус на случай, если у нас начнется заваруха. Только, конечно, все это между нами... — подмигнул Сормунен.

Арениус сделал вид, будто впервые слышит об этом и выразил удивление по поводу такой осведомленности Сормунена. На самом же деле он был в курсе всей тайной деятельности военного комитета.

Белые готовились лихорадочно: рабочих надо застать врасплох. Верховным командующим назначили Клауса Шарпантье. Но скоро в сенате поняли, что выбор неудачен: Шарпантье слишком медлителен, нерешителен, — и начали подыскивать другую кандидатуру. Надо было найти человека, способного возглавить заговор. И тогда на горизонте снова появился Маннергейм.

— А я-то оказался прав, — заявил однажды обрадованно Игнатиус Окерману. — Из России вернулся Маннергейм. И, говорят, обитает где-то здесь.

— И что лее он собирается делать?

— Это пока неизвестно. Вероятно, думает отсидеться, дождаться лучших времен, а потом снова вернуться в Россию...

— Да, его стезя там, близ царя, — заметил Окерман саркастически. Его всегда возмущало безразличие, с каким этот самодовольный царский генерал относился к движению финских активистов.

— Революция оборвала его карьеру в России. Мороз загнал свинью в свой закуток, — рассмеялся Игнатиус со злорадством.

Генералу уже не раз предлагали принять участие в борьбе за независимость Финляндии, но он всякий раз давал понять, что служит и будет впредь верой и правдой служить русскому престолу. Он даже не ответил на обращение, адресованное ему через газету «Фриа Орд» в 1914 году. Поэтому многие из активистов относились к генералу с неприязнью.

— Теперь времена другие, — сказал Игнатиус примирительно. — И Шарпантье не та фигура...

— Ну и что?

— Так вот, Маннергейму предложен пост Верховного Главнокомандующего.

Окерман ответил, не скрывая изумления:

— Да он же царский холоп! Не думаю, чтобы он согласился перейти на сторону Германии...

— А я, напротив, не думаю, чтобы все его антипатии были настолько серьезными. Пригласим его на собрание, а там видно будет.

Связаться с генералом Маннергеймом поручили Окерману.

Старик Вяхяторппа вернулся из Хельсинки удрученный. Оказалось, ездил он впустую. «Оружия нет, но духом не падайте, — сказали ему. — И смотрите в оба, следите, что буржуи там, на местах, затевают».

Жизнь в деревне шла своим чередом. Но по ночам мимо деревни по большаку куда-то на север шли люди, тянулись обозы.

Однажды, уже под вечер, старик Вяхяторппа зашел в кооператив. Заговорившись с продавцом, он не заметил, как пролетело время. Было уже совсем темно, когда он вышел из магазина.

Около колодца старик увидел целую толпу возчиков, поивших лошадей. В образовавшейся перед колодцем толстой наледи было вырублено небольшое углубление, из которого было удобно поить лошадей.

Старик подошел поближе: что это за люди и откуда? Он даже полюбопытствовал у одного, из каких, мол, краев. Но ему не ответили.

Разглядывая, какая сбруя на лошадях, как одеты возчики, старик заметил, что это, по-видимому, сынки зажиточных мужиков из соседних волостей.

— Нет, не из соседних, — усмехнулся один из возчиков и повернулся к нему спиной. Но старик успел заметить, как при этих словах возчики многозначительно переглянулись.

К ним подошел человек в больших овчинных рукавицах, наверно, старший, потому что он начал поторапливать остальных.

— В чем дело? — обратился он к старику.

— Да вот гляжу, куда-то вы путь держите, — простодушно ответил Вяхяторппа.

— Это уж наше дело, старик, куда мы едем, — отрезал человек в овчинных рукавицах.

— Хлеб, что ли, везете? — невозмутимо продолжал старик, разглядывая возы.

— Хлеб. По распоряжению сената. Так что за более подробными сведениями обращайся туда. Ясно?

Старик медленно направился к дому. По дороге он еще раза два оглянулся назад. Потом долго стоял в раздумье перед своей избушкой, прислушиваясь к долетавшим с дороги звукам. Обоз тронулся в путь. Из деревни он сворачивал на лесную дорогу.

Старик вошел в избу и принялся писать письмо в редакцию «Тюёмиес», как ему советовал Комула. Письмо получилось обстоятельным и длинным.