Супругов Карпакко не назовешь домоседами. Они часто уходят в город. То на какой-нибудь вечер, то в гости, а то просто на рынок. Яли и Айни, наоборот, предпочитают сидеть дома.

По воскресеньям обе семьи спят долго. Но вот, наконец, на половине Висаненов начинается хождение: встала Айни. Тогда поднимается и Эстери. Топит печку, одевается, причесывается, раздвигает занавески на окнах, и в комнате сразу становится светлее.

Аукусти лежит на боку и, лениво покуривая, следит за хлопотами жены. Эстери ворчит:

— Яли по воскресеньям варит кофе жене, а не валяется, как ты, лежебока.

— Ну так и иди к нему.

Эстери, не ожидавшая такого грубого ответа, растерянно останавливается с горящей берестой в руке. Береста свертывается в трубочку, густой черный дым втягивается в плиту. Аукусти и сам замечает, что вышло немножко грубовато.

— Иди... ну и скажешь же ты, — сердится Эстери и укоризненно смотрит на мужа.

— Ну конечно... раз там такая сладкая жизнь...

В комнате воцаряется молчание. Эстери куда-то уходит. Аукусти неторопливо поднимается, начинает одеваться. Но когда Эстери возвращается, он все еще сидит на кровати, свесив босые ноги.

— Надень ботинки, пол-то холодный.

Натягивая теплые шерстяные носки, Аукусти примирительно замечает:

— У Аукусти Карпакко женка не ленивая. Ей подавать в постель не надо...

— Айни тоже не ленивая. Только Яли повнимательнее и любит жену больше, чем некоторые.

— Больше, чем кто?

— Больше, чем один брюзга.

И это говорится в таком миролюбивом тоне, что сразу исчезает недавняя натянутость. Эстери уже воркует, что им, женам, хотя они всего лишь жены простых рабочих, тоже нравится, когда за ними иногда поухаживают и когда к ним проявляют внимание.

— Еще бы не нравилось... — бурчит муж.

Карпакко любит читать, и если он берется за книгу, не дай бог его потревожить. Эстери сама никогда не читает и ей даже дела нет, что это ее Аукусти ищет в книгах.

У Висаненов читают оба. Главным образом толстые романы. Иногда Яли берет сына на колени и читает вслух, но мальчик скоро начинает ерзать и соскакивает на пол. А Айни сидит рядом с мужем и, обняв его, слушает, как он читает, ровно и выразительно.

Так идет жизнь в обеих семьях. У мужчин случаются неприятности на работе. Бывают забастовки — и тогда с деньгами становится туго. А жизнь и без того все труднее и труднее.

Эстери и Айни вместе ходят на рынок и все чаще приходят домой расстроенные. В Раунистуле они знали одно место, где еще недавно можно было купить хлеб у спекулянтов. Правда, стоил он дорого. А осенью его и там не стало. Денег не хватает, и приходится продавать вещи или закладывать в ломбарде. «Как же живут те, у кого семьи большие?» — удивляются Эстери и Айни: они и то едва концы с концами сводят.

Да, конечно, земля в их стране не плодородная. С каменистых полей и болот богатый урожай не возьмешь, хотя труда и немало положишь. Уж кто-кто, а Аукусти Карпакко это знает. Одно ему непонятно. Пусть время трудное, но можно же завозить хлеб из России, чтобы его всем хватало. Но, видимо, не хотят возить. И не знает Карпакко, что хлеб завозят по-прежнему, только отправляют его почему-то на север...

Аукусти вступил в отряд рабочей милиции, созданный для поддержания порядка в городе. Начальником отряда был человек энергичный, деловой, и милиция справлялась со своими обязанностями гораздо лучше, чем. прежняя полиция.

Как-то, возвращаясь с занятий, Аукусти проходил мимо магазина, где работал Энокки, и решил зайти повидать брата, узнать, как он живет. Энокки, обычно молчаливый, сегодня был на редкость словоохотливым. Братья разговаривали долго. Иногда Энокки отходил к покупателю, отрезал талоны от карточек, отвешивал хлеб и опять возвращался к Аукусти. Облокотись о прилавок, они продолжали разговор.

Энокки все предостерегал брата, уговаривал не связываться с красногвардейцами. Уж он-то ни в какие гвардии не пойдет. Вот и управляющий «Валио» говорит, что вооруженная борьба противоречит принципам кооперации. Энокки придерживался мнения, что кооперация должна действовать лишь там, где дело надежное, прибыльное. Он согласен с Маркканеном, что лучше купить пачку кооперативных акций, чем браться за оружие и добиваться чего-то большего. Кто знает, чем там кончится, а тут уж точно в конце года на акции что-нибудь получишь. И если дела пойдут хорошо, то на твою долю достанется кругленькая сумма. И так понемногу, глядишь, у каждого жизнь будет лучше и лучше.

— То-то и видно, что лучше становится, — возразил Аукусти насмешливо.

— Нет, я серьезно.

Долго еще Энокки уговаривал брата отнести винтовку обратно.

— Не отнесу, и не думай... Я знаю, что делаю, — сказал Аукусти и, повесив винтовку на плечо, с важным видом стал спускаться по крутым ступенькам каменного крыльца.

Эстери пришлось пойти работать. Сиркку она на день оставляла у Айни. Иного выхода не было. Айни тоже устроилась бы на работу, но она была уже на последнем месяце.

Вскоре Айни ушла в родильный дом. Яли по пути на работу каждое утро относил сына к бабушке, на Корппола-гору. Обычно мальчик всю дорогу дремал, прижавшись к отцу. Но иногда они разговаривали:

— Папа, а ведь Паво плохой.

— Почему же?

— Он плюется и дерется... И на бабушку плюется...

Яли не знал, о каком Паво идет речь, но все же сказал:

— Конечно, Паво нехороший мальчик.

Когда они приходили к Висаненам, старика уже не было — он успевал уйти на работу, не дождавшись сына.

Наказав малышу слушаться бабушку, Яли бросался догонять отца. А малыш оставался на весь день на попечении бабушки.

У бабушки ему было неплохо. У нас всегда припасено для внучонка что-нибудь вкусное: то пряник, то яйцо, то чашка молока. И где только она ухитрялась все это доставать в такое время?

Старик Висанен любит беседовать со своим толстощеким внучонком.

Как-то в субботу, окончив работу раньше обычного, старик решил постолярничать в своем сарайчике. Яли где-то задерживался, и мальчик играл во дворе. Увидев деда, он пошел следом и остановился в дверях сарая. Здесь он был впервые. И чем дольше смотрел, тем больше изумлялся.

— А это не все твое... — сказал вдруг-малыш.

— Что это? — спросил дед, не поднимая головы.

— Эти иглушки... вот эти...

И малыш показал на развешанные по стенам пилы, рубанки, сверла, модели...

— Ты уклад их?

— Вот как... Ты говоришь, что я их украл?

— Уклад.

— Так ты, значит, обвиняешь меня в воровстве...

Старик обернулся и посмотрел на внука. «Откуда ему пришло такое в голову?» — думал он, вынимая непослушными пальцами стружку из рубанка. И затем с самым серьезным видом, словно оправдываясь, сказал:

— Ах, вот как... значит, ты меня называешь вором? А знаешь ли ты, что никто не называл старика Висанена вором?

Было что-то трогательное в той важной степенности, с какой разговаривали старый Висанен и маленький белоголовый карапуз в красных полосатых варежках.

В свое время Яли доставил старикам Висаненам большие огорчения: все думали, что Яли обманул дочь Ялонена, сбежал. Старик тогда даже перестал ходить в Рабочий дом, людей стыдился. Он знал, что о таких делах любят посудачить...

Старики очень любили внука. Нравилась им и невестка: Айни перенесла все, что случилось, никому не жалуясь, даже ни разу ничего плохого не сказала о Яли.

Зато с сыном у старика Висанена и теперь нередко случались споры.

Старик был одним из тех, кто организовывал в городе первые рабочие объединения. В этих объединениях сильно было влияние просветительских идей. Рабочих уверяли, что у них и у их хозяев общие интересы, что при взаимопонимании можно построить мост, связывающий труд и капитал. О таких мостах мечтал и Висанен. Своим идеалам старик остался верен и теперь.

Эту Салин и многие другие нынешние руководители социалистов призывали к решительной классовой борьбе, и, хотя старый Висанен не мог принять этих новых идей, он по-прежнему участвовал в рабочем движении, потому что сросся с ним всей душой.

А сын его шел новыми путями.