Лето так и не принесло решающих перемен. Голод в стране усиливался, жизнь становилась все труднее, и недовольство охватило всю Финляндию. Началось брожение и на селе. Кое-где уже пролилась кровь, в безоружных торппарей и батраков стреляли, их избивали дубинками.

Особенно всколыхнули всех события в Гуйттиси. Во время сенокоса там началась забастовка, и когда бастовавшие собрались у маслозавода, вдруг из-за поленниц, стоявших во дворе завода, по ним открыли стрельбу. Семь человек из бастовавших остались лежать на земле.

«Это случилось на юге, в наиболее зажиточной части Финляндии. А что делается в глухих отдаленных провинциях страны, где губительные заморозки и нужда — постоянные гости, где торппарей и батраков эксплуатируют еще более нещадно? Да, тяжелые времена настали и для села», — думал Комула.

Он хорошо знал деревенскую жизнь. Сам он был родом из деревушки, где только три семьи жили более или менее безбедно, а остальные четырнадцать прозябали в вечной нищете. О ней, о нищете, говорил измученный, тупой вид женщин, которые и в будни, и по воскресеньям носили одну и ту же юбку. О ней говорили усталые глаза мужчин, угрюмо шедших на работу. Нищета выглядывала из хмурых окошек покосившихся избушек и серых дощатых лачуг. Был у нее, у нищеты, и свой запах — сырой и затхлый, схожий с запахом плесени, пропитавший углы, где валялось тряпье, и бивший в нос сразу же при входе в жилье.

Однажды Комула увидел у редакции человека из родных мест, старого Вяхяторппа. Старик был в серой тужурке, в пьексах с потертыми голенищами. На голове у него была зимняя шапка, хотя стояла еще осень.

Комула очень обрадовался, увидев старика. Как у них дела? Все ли они живут там, на старом месте? И как вообще жизнь?..

— Да все там же... Живем помаленьку...

— Чего же мы тут стоим? Пошли ко мне, — спохватился Комула.

Они вошли в редакцию, Эту — впереди, старик, немного смущенный, — следом за ним. Сели, закурили и стали, улыбаясь, рассматривать друг друга.

Да, эта встреча была совсем иной. А вот пятнадцать лет назад...

Комула служил тогда переводчиком в сенате. В его обязанности входило переводить прошения торппарей и ответы на них. Ответы казались ему возмутительными — они были краткие и грубые. Совет был один: все споры с помещиками улаживать по-хорошему, землевладелец волен поступать со своей землей, как ему заблагорассудится, так что будьте покорны и послушны воле хозяев.

Однажды он переводил жалобу, поступившую с мест, где он родился. Он хорошо, во всех деталях знал дело, о котором шла речь. И каждого из подписавших жалобу знал. Конечно же, настырный Вяхяторппа был одним из ее авторов, его подпись стояла первой. За ним подписался Тунала...

— Да, как там старый Тунала, жив еще? — спросил Комула.

— Жив старик!

— Да ну! Крепко держится за жизнь старина...

— Крепко. Нашего брата, торппаря, не так-то просто согнуть да сломить и на тот свет отправить. Ему еще хочется увидеть, каким станет этот свет...

Старик говорил не спеша, положив йогу на ногу и обхватив руками колено. Потом, он протянул Комуле письмо и, пока Комула читал, внимательно следил за выражением лица редактора, пытался угадать, что тот думает о письме.

Комула читал и живо представил себе, как писалось это письмо. Как собирались торппари, хмурые, сосредоточенные. Конечно, вечерами, после работы. Как они сидели в полутемной избушке вокруг стола, с которого только что убрали картофельную шелуху и кружки из-под простокваши. Комула знал, что из-за пустяков торппарь не будет жаловаться на хозяина. Видно, здорово приперло, раз написали прошение.

Тогда, пятнадцать лет назад, Комула попытался было переговорить с начальником канцелярии, что, может быть, следовало бы проверить жалобу, сам вызвался поехать, выяснить на месте причины недовольства. Но начальник канцелярии ответил язвительно: «Ваше дело — перевести ответ на финский язык. Обо всем остальном есть кому позаботиться».

И когда вскоре после этого Комула случайно встретился с Вяхяторппа, старик, услышав, что эту служит в сенате, сразу насторожился, насупился.

— Ах, там, значит...

«Значит, и ты туда забрался, на шее народа сидишь», — казалось, было написано на удивленном лице Вяхяторппа. Так у них тогда разговора и не получилось. Комула пригласил старика на чашку кофе, но тот отказался. «Пожалуй, лучше держаться подальше от господ: хоть и знакомый, и парень в общем-то неплохой, но кто его знает, что он будет выуживать. Ведь он тоже сидит там, в сенате, эти бумажки сочиняет», — наверно, думал старик.

Старик Вяхяторппа приходил в Хельсинки ходоком по какому-то торппарскому делу, с жалобой в кармане. Но у Комулы он даже совета не попросил. Вскоре после этого Комула ушел из сената и стал редактором газеты.

Да, многое переменилось с тех пор. И вот они сидят, оживленно разговаривая, улыбаясь друг другу. Комула смотрит на старика и замечает, что морщины на его лице стали глубже, кожа на подбородке обвисла. Он, Комула, знает, как тяжела жизнь этих простых тружеников. Они выносливы и крепки, как сосны, что растут на мшистых скалах, не поддаваясь ничему, упрямо тянутся вверх.

— Да, мы тоже требуем сокращения рабочего дня, — рассуждал старик. — Ведь торппарям и батракам помимо всего и на своем участке поработать надо. Пусть он и не свой, арендованный, но все же... Глядишь, со своей картошкой и хлеба на дольше хватит. Так что восьми часов отработок на хозяина с нас достаточно.

Комула был согласен со стариком. Он не торопился кончить разговор, хотя на редакторском столе лежала очень спешная работа.

— Я слышал, что у вас там даже оружие было пущено в ход? — спросил Комула.

— Да, было дело, — и Вяхяторппа сразу оживился: видно, этот вопрос для него самый больной. — Господа у нас спесивые, злые. У них теперь и свои отряды есть. Отряды самообороны. Вернее, конечно, было бы сказать, отряды «мясников». Так о них говорят.

И старик стал обстоятельно рассказывать:

— Дело было в июле, двадцать восьмого числа. У нас тогда бастовали. И вот, чтобы задушить забастовку, понавезли к нам всяких штрейкбрехеров бог весть откуда: и из соседних волостей — из Соухиярви, из Карвиа и даже из Хяменкюре. У них с собой было оружие. А мы этого не знали. Пошли мы, стало быть, посмотреть на них и кое-что сказать им. Они работали на поле хутора Тахло. Мы с дороги стали кричать им: «Не мешайте нам бастовать!» А исправник — он тоже был там — велел нам убираться. Мы, конечно, ни с места — стояли-то мы на проселке. Ну, а раз мы не ушли сразу, больше им ничего не (надо было. «Ну, держитесь, сейчас из вас котлеты будут!» — крикнул кто-то из них. И штрейкбрехеры набросились на нас. Туг и пошла драка. Одному из наших косой руку перебили, многих ножами поранили. Да оно и понятно, у нас-то ведь с собой никакого оружия не было.

До этой заварухи дело не дошло бы, если бы не господа из Хельсинки. Они все это подстроили, — говорил старик. — За день до этого приезжали прокурор Свинхувуд и сенатор по делам полиции Серлациус. Хозяева уже готовы были уступить: работа-то у них стояла. Сенокос еще не был закончен, да и пора приниматься за жатву. А господа приехали, поговорили с хозяевами — и те сразу ни в какую. Ночью из пяти волостей насобирали штрейкбрехеров. Вот и произошло кровопролитие... Уж действительно — свиная голова, этот Свинхувуд, — горячился старик. — Какой же он блюститель законов, коли сам подбивает людей на такие дела! А наш хозяин как почувствовал, что Свинхувуд за них, так сразу с револьвером в поле пошел. И только мы заикнулись о плате, о сокращении рабочего дня, давай на нас орать: «Жрите навоз и запивайте навозной жижей!..» Так и сказал, сволочь этакая.

Должна же и на господ найтись какая-нибудь управа. А то уж совсем они обнаглели. Нельзя людей так мордовать, как в царское время... — сердито закончил старик.

Перед Комулой лежало решение собрания торппарей, которое принес Вяхяторппа. Старик просил довести это решение до сведения правления социал-демократической партии.

Просматривая подписи под протоколом, Комула увидел, что старый Вяхяторппа носит фамилию Карпакко. «Танели Карпакко, владелец Вяхяторппа» — было выведено под протоколом. Комула спросил, не родственники ли старику те Карпакко, что живут в Турку.

— А как же, мы одного роду-племени. Там, в Турку, мои племяши. Брат жил на хозяйской земле в Лаукко, но его согнали, выселили. Да и я побаиваюсь, что с нами тоже выкинут теперь такую штуку...

— Не думаю. Рабочий класс теперь не позволит, — заверил Комула, но то, что рассказал старик, встревожило и его.

Потом старик заговорил о том, что, поскольку господа повсюду спешно точат ножи и кое-кому уже довелось этих ножей отведать, то односельчане просили его выяснить, где они, торппари, могут получить оружие.

Комула посоветовал обратиться к партийному руководству.

Они попрощались, и старик ушел. Комула смотрел из окна ему вслед. Старый Вяхяторппа неторопливо шагал по улице, глубоко засунув руки в карманы тужурки. На углу он остановился и еще раз оглядел здание редакции.

Комуле вспомнилось детство, когда они с матерью кочевали с одного места на другое. Мать работала то у одних хозяев, то у других.

Один год батрачила в деревне, где жил Вяхяторппа с женой и двумя сыновьями. Эту знал сыновей старика. Теперь они взрослые. И видно было, как старик гордится ими: вот каких, мол, орлов вырастил!

В их деревне дети зимой на улице не играли: босиком на мороз не выйдешь, а обуви не было. А если у кого и была, то ее берегли. Из избы в нужник бегали босиком. Прибегут обратно — пятки красные, и сидят у плиты, отогревают ноги. Или в лучшем случае шлепали в больших, одетых на босу ногу, отцовских опорках.

Так жили тогда. Так же, судя по рассказам старика Вяхяторппа, живут там и теперь.

Но теперь и туда, в глухие нищие деревушки, доходит гром борьбы, предвещая большие перемены.