Комула думал уйти в отпуск недели на две и провести его где-нибудь на островах, но так и не успел. Партийное руководство предложило ему перейти на работу в Хельсинки, в редакцию газеты «Тюёмиес». В руководстве партии произошли изменения, в состав его вошли люди более решительные, и в газете «Тюёмиес» тоже намечались перемены.

За годы, проведенные в Турку, и сам город, и редакция «Сосиалисти» стали Комуле близкими и родными, но в жизни он всегда придерживался принципа — он должен быть там, где нужнее. Главный участок борьбы, конечно, в Хельсинки. Поэтому Комула без возражений согласился на перевод.

Не стал возражать он еще и по той причине, что теперь, когда с продовольствием стало туго, ему, человеку одинокому, приходилось тяжелее, чем другим. В Хельсинки у него жила сестра, у которой можно поселиться. Сестра и так уже спрашивала в каждом письме, где и как он питается? Кроме того, у Айри, его сестры, осталась его библиотека.

Обстановка в Хельсинки оказалась более напряженной, чем предполагал Комула. После того как сейм в июне принял так называемый закон о власти, в котором он объявил себя высшим органом власти в Финляндии, Временное правительство распустило его. Здание сейма было опечатано, его охраняли русские казаки.

В городе беспрерывно шли митинги. На Сенатской площади ораторы выступали с каменной паперти собора. Каждый день к вечеру здесь собирались возбужденные люди, рассаживались на серых ступенях и ждали начала митинга. Проходившие мимо господа говорили: «Ага, пингвины опять на своих местах».

Больше всего удручало Комулу то, что в рабочем движении не было единства. Отсутствие его сказывалось и в редакции «Тюёмиес», где то и дело возникали споры между силтасаарцами[7], выступавшими за решительные действия, и сторонниками более умеренного направления.

Комула работал с утра до ночи. Он писал статьи, отстаивая позиции силтасаарцев, много переводил из русских рабочих газет, за которыми следил особенно внимательно.

Однажды он шел по Эспланаде, любуясь осенним Хельсинки.

Перед продовольственными магазинами тянулись длинные очереди. Проходя мимо, Комула слышал недовольные голоса, видел усталые, измученные лица. Даже одеты люди были, казалось, хуже, чем прежде.

Комула зашел в знакомое кафе. И — подумать только! — кого он увидел — Тимо Уусмаа, товарища по университету. Пришлось, конечно, сеть за столик Тимо. Когда-то Тимо мечтал стать художником, но художника из него не получилось. Тогда он стал журналистом: пописывал в газеты, разумеется, в те, где больше платили.

Едва Комула успел заказать кофе, как Тимо спросил, наклонившись к нему:

— Слушай-ка, Эту. Ты у нас мужик с головой. Так скажи мне, что же теперь будет? Чем все кончится?

— Ты о чем? — не понял Комула.

— Да обстановка-то накаляется день ото дня.

Тимо Уусмаа любил в разговорах вызывать людей на откровенность.

— Айне трудно что-либо сказать, я только приехал из провинции, — ответил Комула уклончиво.

— Ну, ты-то знаешь. Не притворяйся. Ты все время около ваших вожаков.

— Нет, правда. Пожалуй, дела тебе лучше известны; ты живешь в столице.

Уусмаа ничего не ответил, лишь взглянул на Комулу.

— Слушай, — спросил он снова. — Неужели и у нас дойдет до драки, как в России?

— Не знаю... Вполне возможно. Ведь вся жизнь — борьба.

— Да нет, я имею в виду настоящую, вооруженную борьбу.

— Не обязательно доводить дело до вооруженной борьбы. Это еще будет от многого зависеть.

— От чего, например?

— От того, например, какую позицию займет новый сейм по таким вопросам, как...

Тимо слушал и ждал, что его собеседник скажет дальше. Помешивая кофе, Комула объяснил:

— Во-первых, вопрос о правительстве. Поскольку рабочие имеют в сейме большинство, то само собой разумеется, что правительство должно хотя бы в какой-то мере прислушиваться к мнению трудящихся. Разве могут рабочие без конца мириться с тем, что их вообще не допускают к решению муниципальных дел. Налоги они платят, а распоряжаются всюду богачи, капиталисты. Нет, скандала тут не миновать.

— До скандала уже дошло. Сходи-ка на Сенатскую площадь, услышишь, как там на паперти шумят эти пингвины.

— Уже ходил, слушал.

Тимо молчал, болтая ложкой в пустой чашке. Затем недовольно сказал:

— Да, но ведь новый проект коммунального закона... Он абсолютно нереален.

— Почему?

— Просто нереален и все.

— Вот такое-то отношение и вызывает ожесточение у людей.

Тимо слушал с кислой миной.

Помолчав, Комула продолжал:

— Видишь ли, мы сейчас находимся как бы у парового котла, который вот-вот взорвется. Мы, социалисты, пытаемся предотвратить несчастье, но тут является какой-то безумец и старается помешать нам. Вот и приходится схватиться с этим безумцем...

Тимо достал из кармана карандаш и стал нервно чиркать по скатерти.

— Так вот. Этот закон и явился бы спасительным средством.

Тимо пожал плечами.

— Вы только подогреваете страсти, — сказал он и стал искать глазами официантку.

— Сами вы подогреваете, страсти. Прекрасно зная тяжелое положение рабочего класса, вы урезываете и без того низкую заработную плату...

— Я ничего не урезываю...

— Не ты, а те, за кого ты ратуешь.

— Время теперь такое трудное.

— Дело не во времени, — Комула тоже начал злиться. — Капиталисты для нас — те же унтамо. Вместо хлеба они подсовывают народу камень. Воспользовавшись холодом и бедственным положением народа, спекулируют. Хозяева верфи переводят заказы из Турку в Швецию. Рабочих увольняют. И в довершение ко всему готовят свою гвардию.

— Какую гвардию?

— Да будто ты не знаешь. Я просто диву дался, когда увидел, что делается в сельских местностях. Под видом занятий пожарной дружины проводится настоящая военная подготовка. Только вместо винтовок — палки. И винтовки, конечно, будут, когда понадобятся...

— Конечно...

Тимо усмехнулся. Затем подозвал официантку. И пока девушка подсчитывала, он спросил:

— Скажи, а правда, что Ленин в Финляндии?

Комула изумился.

— Не знаю. Не слышал. — Он и в самом деле не слышал.

Комула поинтересовался, откуда у Тимо такие сведения, но тот не ответил. Расплатившись, Тимо встал. Такой уж это человек: вечно торопится, все озирается по сторонам, в разговоре перескакивает с одного на другое, ничего не договаривая до конца.

— Мне пора, — и, едва кивнув на прощание, Тимо поспешил уйти.

В свое время Комула отказался от блестящей карьеры. Владелец одной из крупнейших газет предложил ему место фельетониста. «Станете признанным политическим обозревателем, фельетоны ваши будут издаваться отдельными сборниками, самого вас изберут в сейм, вы будете получать огромные гонорары», — уговаривал его газетный король.

Комула знал, что означало подобное предложение, и отказался. Отказался от легких денег, но зато сохранил нечто более важное. А Тимо Уусмаа стал заурядным писакой буржуазной прессы. И все же Комула не мог поверить, что Тимо думает так, как пишет. Слишком невероятным казалось ему это.