Дрожа каждым мускулом, конь тревожно ржал, вставал на дыбы, мотал головой, бил копытом. Молодой улан в черных галифе, в сапогах с короткими голенищами и с кудрявым чубом, выбивавшимся из-под фуражки с красным околышем, с трудом удерживал вороного, стараясь успокоить его.

Но конь пугливо пятился, кося глазом на высокого сухощавого человека в генеральской форме, стоявшего перед ним с плетью в руке.

Взмах! — плеть снова хлестнула по морде. Конь, всхрапнув, вскинул голову и начал вырываться. С губ его стекала пена.

У улана внутри все кипело. «Зверь, а не человек... только зверь может так измываться над беззащитной тварью», — думал он, едва сдерживаясь.

Генералу Маннергейму, командиру Шестого кавалерийского корпуса русской армии, стоявшей на Бессарабском фронте, доставили нового верхового коня. Конь оказался норовистым и не подпускал генерала к себе. Трижды пытался генерал сесть на коня, и каждый раз бешеный конь его сбрасывал.

Маннергейм решил отложить укрощение строптивого скакуна. Он взял у стоявшего в нескольких шагах вестового бурку, накинул ее на плечи и, прихрамывая, пошел к себе на квартиру.

Маннергейм содрогнулся, вспомнив, как близок он был от смерти. Когда конь сбросил его в третий раз, подкованное копыто ударило в землю возле самого виска. Чуточку поближе — и конь размозжил бы ему голову. При одной мысли об этом у генерала мурашки пробегали по спине.

На холеном с маленькими усиками лице генерала появились первые морщинки, под глазами и в уголках губ видна была тень усталости.

На краю манежа стояла группа музыкантов уланского полка. От внимания Маннергейма не ускользнуло, что только некоторые из музыкантов приняли стойку «смирно», да и то неохотно, с нарочито послушным видом, а глаза у самих смотрели насмешливо, с угрозой.

Несколько дней тому назад Маннергейм приказа! арестовать нескольких улан и передать их дело в военно-полевой суд. В числе арестованных был и молодой трубач Дятлов. С него-то, в сущности, все и началось. Дятлов, присутствовавший в составе оркестра на офицерском вечере, рассказал солдатам, как на этом собрании ротмистр Ракитной, напившись, начал восхвалять царя.

— К чертям собачьим все советы и солдатские комитеты! — орал он, расхрабрившись. — В армии должны быть твердая дисциплина и порядок. России нужна крепкая императорская власть! Иначе — хана!..

На другой вечер на Ракитного было совершено нападение. Его сбили с ног и основательно намяли бока.

Участников избиения офицера быстро нашли: Ракитной уверял, что одного из них, трубача Григория Дятлова, он узнал по голосу. Мол, Дятлов бил и приговаривал: «Будешь ли еще хвалить царя, будешь орать «долой Советы»?!

Маннергейм был совершенно согласен с тем, что говорил ротмистр. Он и сам был связан с теми генералами-монархистами, которые во главе с Корниловым предпринимали попытки восстановить царскую власть. И раньше он просто приказал бы расстрелять зачинщиков нападения. Теперь это было невозможно. Теперь все надо было согласовать с солдатским комитетом корпуса. Без санкции комитета ни один приказ не будет выполнен.

Солдатский комитет корпуса распорядился освободить арестованных.

Маннергейм оказался в неловком положении. II вообще в последнее время его не покидало ощущение, что он сидит верхом на норовистом коне, который в любой момент может выбросить его из седла. Но, как опытный кавалерист, он знал, что иной раз благоразумнее вовремя соскочить с коня, чем дожидаться, когда тот сбросит...

Поэтому барон Карл Густав Маннергейм начал подумывать о бегстве из армии. И вот появился предлог — вывихнутая нога.

Врачи, правда, полагали, что ногу можно вылечить и здесь, в лазарете действующей армии. Но генерал хотел лечиться непременно в Одессе.

Царя не стало. На фронте — братания, солдат больше всего интересует, что делается там, дома. Всюду брожение, всюду, даже в армии, распоряжается чернь, эти низшие чины. Генерал чувствовал, как его ненавидят солдаты.

В России крестьяне делят помещичьи земли, жгут усадьбы. Волнения могут легко перекинуться и в Финляндию. Что тогда будет с Лоухисаари?

Лоухисаари было родовым имением Маннергеймов. В 1903 году обедневшие Маннергеймы продали усадьбу. Вырученные за нее деньги они поделили между наследниками. Барону Карлу Густаву, служившему в то время офицером в русской армии, деньги оказались очень кстати. Но про себя он тогда решил со временем вернуть имение обратно.

Он все еще не мог забыть своего Лоухисаари, где провел детство, играя в лихие военные игры, и приударял когда-то за молодыми служанками... Где некогда жили грозные Флеминги и Курки, где жива еще память о беспощадном Клаусе Флеминге, потопившем в крови восстание дубинников.

Мятежный дух дубинников неистребимо жил в душе финского парода. И он, Маннергейм, потомственный дворянин, всем своим существом ненавидел бунтовщиков, ненавидел всех, кто поднимал руку на власть царя. Всякие разговоры о самостоятельности Финляндии он считал напрасными. Финляндии лучше всего оставаться под эгидой России, думал он, а да упреки и нарекания в свой адрес, доходившие до него время от времени из Финляндии, он не обращал внимания.

Но вот пламя революции снова охватило Россию. И достаточно залетевшей из России искры, чтобы пожар вспыхнул и в Финляндии.

Кто же возьмется за меч Флеминга? Кто разгромит теперь дубинников? Найдется ли в Финляндии такой человек?

Маннергейм распростился со своим штабом и вместе с личным врачом уехал в Одессу. Нога его вскоре поправилась, и он мог уже вернуться в армию. Но у него были свои планы: он собрался бежать в Петроград. Отъезд удалось организовать с помощью англо-французских военных представителей. В начале декабря 1917 года в вагоне английского «Красного Креста» барон Маннергейм прибыл в Петроград.