Место действия: звездная система HD 30909, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Сураж» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: Резиденция императора Ивана.

Дата: 14 августа 2215 года.

— Повторите приказ, — произнес Валериан Николаевич медленно, словно каждое слово причиняло ему физическую боль.

Голос капитана Морозова в канале связи звучал устало, но непреклонно:

— Контр-адмирал Суровцев, по приказу графа Шереметьева ваша эскадра должна возглавить третью атаку. Время начала наступления — через двадцать стандартных минут. Координаты и план маневра передаются на ваш тактический экран.

Но Суровцев смотрел в это время на монитор, где светились метки приближающихся кораблей Василькова, Зиминой и Хромцовой. Сорок вымпелов, движущихся к Суражу-4 со скоростью, которая приведет их сюда через шесть часов. Может быть, пять с половиной, ведь они при движении постоянно переходят на форсаж.

— Морозов, — контр-адмирал говорил медленно, тщательно подбирая слова, — вы же видите тактическую обстановку. Если мы сейчас атакуем и свяжем себя боем, противник ударит нам в тыл. Это самоубийство.

— Командующий Шереметьев в курсе ситуации, — ответил на это капитан. — И тем не менее приказ отдан. Прошу подтвердить получение.

Суровцев сжал кулаки. Глеб Александрович сошел с ума. Не иначе. Две кровавые атаки, двадцать с лишним потерянных кораблей, измотанные экипажи — и он снова бросает их в бой. Причем в бой заведомо проигрышный, потому что через несколько часов нам придется сражаться на два фронта.

— Получение подтверждаю, — процедил он сквозь зубы. — Эскадра будет готова через двадцать минут.

Связь прервалась, оставив контр-адмирала наедине с мыслями, которые роились в голове, как разъяренный рой. Что задумал этот Шереметьев? Неужели он действительно настолько одержим идеей захвата Суража-4, что готов погубить весь флот?

— Господин контр-адмирал, — осторожно подал голос старший помощник, капитан второго ранга, — приказы кораблям?

— Подготовка к наступлению, — Суровцев махнул рукой. — Боевое построение «фаланга», удар во фронт обороны балтийцев. Передайте капитанам: щиты на максимум, орудия к бою. И пусть готовятся к тяжелой работе.

Пока кавторанг отдавал распоряжения, контр-адмирал вернулся к изучению тактической карты. Шереметьев отвел оставшиеся корабли Тихоокеанского флота в резерв, приказав «золотым» крейсерам идти в лобовую. Классическое фронтальное давление по всей линии, без хитростей и маневров. Просто артиллерийская дуэль с дальней дистанции, связывающая построение противника и перемалывающая его корабли. Удар «конусом» и с «флангов» отметались из-за опасности повторного залпа ракет с планеты…

Вроде бы тактика была логичной. Даже элегантной, если не учитывать одну маленькую деталь: разборки с дальних дистанций с балтийцами, что спешно сейчас снова выстраивались в плотное «каре», может затянуться надолго, а через несколько часов уже атакующим в спину ударят сорок свежих кораблей противника.

«У Шереметьева, по его же словам, есть некий козырь», — напомнил себе Суровцев брошенную фразу графа. «Что-то, что изменит всю картину». Но что? Что может изменить ситуацию, когда ты связан боем и тебе в спину дышит этот проклятый, вездесущий Васильков?

Ответа у Валериана Николаевича не было. И это пугало Валериана сейчас больше всего.

— Эскадра готова к наступлению, господин контр-адмирал, — доложил старший помощник. — Все корабли на позициях.

Суровцев кивнул. В следующий момент в канале связи раздался голос адмирала Шереметьева:

— Всем кораблям — начать атаку! — нехотя, явно заставляя себя, выдавил он.

«Золотые» гвардейские крейсера Суровцева двинулись на остатки балтийской обороны…

* * *

Пока на орбите «золотые» крейсера Суровцева выстраивались в боевую фалангу, отряд полковника Бахметьева — командира спецназа Тихоокеанского флота уже проник в здание резиденции императора.

— Агент на связи, — прошептал связист в наушнике. — Профессор Гинце подтверждает готовность. Системы безопасности западного крыла отключаются через три минуты.

Три минуты. Сто восемьдесят секунд между ними и императором. Между войной и победой.

В эти же сто восемьдесят секунд, в лаборатории императорской резиденции, спрятанной в глубине служебного крыла, профессор Густав Адольфович Гинце сидел перед панелью управления системами безопасности и смотрел на свои руки. Они дрожали. Совсем немного, почти незаметно, но он видел эту дрожь и знал, что она означает.

Его пальцы зависли над клавиатурой. Один удар — и западное крыло откроется. Двери разблокируются. Сигнализация умрет. Охрана останется слепой и глухой.

«Это предательство, — шептал голос в голове. — Ты предаешь императора. Предаешь мальчика, который доверял тебе».

Но другой голос, более сильный, отвечал: «Нет. Это необходимо. Это единственный способ. Иногда приходится жертвовать одним, чтобы спасти многих».

Профессор закрыл глаза, глубоко вдохнул — и нажал клавишу.

Панель мигнула зеленым. Системы безопасности западного крыла отключились.

Гинце откинулся на спинку кресла, чувствуя одновременно облегчение и тошноту. Сделано. Назад пути нет.

В наушнике ожил голос — чужой, с жестким деметрийским акцентом:

— Агент, системы отключены. Подтверждаем. Где вы? Выходите к точке встречи у служебного входа. Нам нужен проводник.

Профессор посмотрел на передатчик в своей руке. Маленькое устройство, связывающее его с людьми, которые сейчас идут убивать охрану резиденции. С врагами. С теми, кому он только что открыл дверь.

— Агент, вы слышите? — голос в передатчике стал резче. — Где вы? Отвечайте!

Гинце поднял передатчик на уровень глаз, посмотрел на него долгим взглядом — и бросил на пол. Маленькое устройство разлетелось на части, и связь оборвалась.

В ту секунду, когда осколки передатчика рассыпались по полу лаборатории, полковник Бахметьев и его люди замерли у служебного входа в западное крыло.

— Гинце не отвечает, — связист переключал каналы, но получал только статичную тишину. — Передатчик отключен или уничтожен.

Бахметьев почувствовал, как в животе сжался холодный узел тревоги. Агент исчез. Дверь открыта, системы мертвы, но человек, который должен был провести их — пропал. Это могло означать что угодно: от банального страха до раскрытой легенды и ловушки.

«Нет времени гадать, — отсек сомнения полковник. — Операция началась. У нас есть схемы. Идем без проводника. Быстро, пока никто не понял, что системы отключены».

— Входим, — приказал он. — Группа один — на второй этаж, императорские покои. Группа два — блокировать пути отхода. Группа три — со мной. Действуем!

Спецназ ринулся в резиденцию, и тишина ночи взорвалась грохотом войны.

Первый коридор встретил их очередями из штурмовых винтовок. Охрана императорской резиденции оказалась не настолько слепой, как рассчитывал Гинце — или, может быть, кто-то заметил отключение систем безопасности и поднял тревогу. Четверо гвардейцев в тяжелой броне появились из бокового прохода и открыли огонь, не требуя объяснений. Бахметьев увидел, как первый его боец упал с простреленной грудью, второй отлетел к стене.

— Подавить! — рявкнул полковник, бросаясь за колонну.

Коридор превратился в ад. Очереди крошили стены, оставляя оплавленные борозды в камне. Гранаты взрывались, разнося в щепки антикварную мебель. Спецназ тихоокеанцев был быстрее, хладнокровнее и с численным перевесом — но охрана дралась с отчаянием защитников, которым отступать некуда. Они умирали, но не отступали, продавая каждый метр коридора кровью.

«Хорошие солдаты, — думал Бахметьев, ведя огонь из-за колонны, — они же знают, что обречены. Видят, что нас больше. Но не отступают»

В глубине души он знал ответ. Потому что за их спинами стояли сейчас император и княжна. Потому что они дали присягу. Потому что для некоторых людей долг важнее жизни.

Когда последний гвардеец упал, прошло всего несколько минут с начала штурма. Эти минуты, которые казались вечностью. Бахметьев оглядел коридор — пятеро его бойцов лежали неподвижно, еще трое ранены. Семь гвардейцев мертвы. Слишком высокая цена всего за один коридор.

— Давление на второй этаж! — приказал он. — Быстрее, пока не прибыло подкрепление!

Они ринулись по парадной лестнице вверх, и на втором этаже столкнулись с новой волной защитников. Императорская гвардия дралась за каждую ступеньку, за каждую дверь, за каждый метр мраморного пола. Спецназ пробивался вперед, оставляя за собой тела — свои и чужие, — и полковник чувствовал, как с каждой секундой операция балансирует на грани провала. Слишком много шума. Слишком много времени. Слишком много крови.

Наконец они достигли императорских покоев — массивной двери в конце коридора, которую прикрывала последняя линия обороны. И здесь Бахметьев увидел ее.

Княжну Таисию Константиновну Романову.

Она стояла перед дверью императорских покоев одна, без прикрытия, без поддержки — просто молодая, красивая женщина в офицерском кителе с оружием в руках. Вокруг нее валялись тела четверых гвардейцев, которые пытались остановить спецназ и погибли. Теперь между врагом и императором оставалась только она.

Княжна посмотрела на надвигающийся отряд спецназа — двадцать с лишним вооруженных до зубов профессионалов против одной женщины — и на ее лице не было страха. Только холодная решимость.

— Ни шагу дальше, — произнесла она, и голос прозвучал ровно, без дрожи. Штурмовая винтовка в ее руках была направлен точно в грудь Бахметьеву. — Ваш император за этой дверью. И вы доберетесь до него только через мой труп.

Полковник замер, оценивая ситуацию. Она была хорошим стрелком — это было видно по стойке, по тому, как держала оружие. Могла снять одного, может двух его людей, прежде чем ее убьют. Бесполезная трата жизни. Бессмысленный героизм. Но именно такой героизм вызывал у Бахметьева уважение к противнику.

— Ваше Императорское Высочество, — произнес он, опуская оружие в жесте примирения. — Ваш брат нам нужен живым и невредимым. Мы не причиним ему вреда. Но вы не можете остановить нас. Не заставляйте вас убивать вас. Отойдите. Сохраните жизнь.

Княжна усмехнулась — короткая, горькая усмешка человека, услышавшего плохую шутку.

— Сохранить жизнь? Отступить? Оставить брата? — Она покачала головой. — Вы не понимаете, полковник. Я его сестра. Я его защитница. Я дала клятву, что буду оберегать его. Мне плевать, сколько вас и плевать, что я умру. Вы пройдете через эту дверь только по моему трупу.

И она открыла огонь.

Первый выстрел снял бойца справа от Бахметьева — точное попадание в незащищенную шею между шлемом и броней. Второй пробил плечо другого солдата. Третий заставил всех нырнуть за укрытия. Княжна стреляла с ледяным спокойствием профессионала, прикрывая дверь императорских покоев своим телом, словно могла остановить целый отряд одной волей.

— Граната! — крикнул кто-то из спецназовцев.

Бахметьев не успел остановить своего бойца. Маленький цилиндр уже летел по воздуху, описывая дугу к позиции княжны.

Таисия увидела гранату и поняла, что это конец. На ее лице мелькнуло что-то — не страх, а скорее печаль. Она не пыталась убежать, не пыталась укрыться. Вместо этого, что выглядело очень странным и неестественным, она развернулась к двери императорских покоев, раскинув руки, прикрывая ее собой, словно ее тело могло стать щитом, защищающим брата от взрыва.

— Ваня, — прошептала она, и в этом шепоте было столько любви, столько боли, столько прощания. — Прости…

Граната упала к ее ногам и взорвалась.

Ударная волна швырнула княжну на дверь, потом отбросила на пол. Ее тело дернулось в конвульсии, застыло. Кровь начала растекаться по белому мрамору темным пятном. Кителъ был изорван, обуглен. Рука неестественно изогнулась. Грудь еще слабо вздымалась — она была жива, но ненадолго. Минуты, может быть секунды.

Полковник Бахметьев подошел к умирающей княжне и опустился на колено рядом. Ее глаза были открыты, дыхание — поверхностным, прерывистым. Кровь продолжала течь, окрашивая мрамор в алый цвет. Она дралась до конца. Умерла с оружием в руках, защищая того, кого любила больше жизни.

— Храбрая женщина, — тихо произнес полковник, и его голос дрожал от искренней печали. — Достойный враг.

Он поднял руку к виску, отдавая честь — старый военный обычай, который соблюдали перед павшим противником, заслужившим уважение. Его бойцы также замерли на мгновение в молчаливой дани женщине, которая предпочла смерть отступлению.

Потом Бахметьев поднялся, оттолкнул эмоции и кивнул сержанту:

— Вскрывать дверь. Император за ней. Быстро.

Электронный замок не работал — профессор Гинце, несмотря на свою пропажу, не обманул и открыл абсолютно все двери. Спецназовцы ворвались в императорские покои, готовые к сопротивлению.

Но внутри их ждала только тишина.

Роскошная спальня с кроватью под балдахином. Кабинет с антикварной мебелью. Гостиная с панорамными окнами, в которых отражалось небо, расцвеченное вспышками орбитального сражения. И в центре гостиной, у окна, стоя спиной к входу — маленькая фигурка в домашней одежде.

Император Иван Константинович Романов медленно обернулся.

Его лицо было абсолютно спокойным — настолько спокойным, что это выглядело неправильно для восьмилетнего ребенка, в чьи покои только что ворвались вооруженные люди, в чьем коридоре только что убили его старшую сестру. Никакого страха. Никакого ужаса. Никаких слез. Только легкое любопытство в глазах, словно он наблюдал за чем-то интересным, но отстраненным.

— Вы здесь за мной, господа? — произнес мальчик.

Это было не вопросом. Это была констатация факта, произнесенная таким тоном, словно он заранее знал, что они придут.

Бахметьев опустил оружие и сделал шаг вперед. Что-то в спокойствии ребенка настораживало — слишком собранный, слишком холодный для маленького мальчика. Но полковник списал это на шок. Дети по-разному реагируют на травму. Некоторые плачут. Некоторые замыкаются, отключая эмоции, чтобы пережить невыносимое.

— Ваше Величество, — произнес Бахметьев с уважением, которое было искренним, — я полковник Дмитрий Бахметьев, космодесант Тихоокеанского флота. Действуем по приказу нашего командующего — адмирала Шереметьева. Вы должны пройти с нами. Гарантирую вашу безопасность, если не будете сопротивляться.

Мальчик смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Слишком взрослым взглядом для ребенка. Потом его глаза переместились к двери, за которой лежало тело его сестры.

— Таисия? — тихо спросил император.

Полковник колебался секунду, решая, говорить ли правду. Но мальчик заслуживал честности. Даже если она причиняла боль.

— Княжна-регент сражалась храбро, Ваше Величество, — произнес Бахметьев. — Защищала вас до последнего. Но она была ранена. Смертельно. Она… она умерла как герой. Я сожалею.

Что-то мелькнуло в глазах мальчика — боль? скорбь? — но только на долю секунды, и тут же исчезло, оставив прежнее безмятежное спокойствие. Император кивнул, словно принял неизбежное, и сделал шаг вперед.

— Я пойду с вами, полковник, — произнес он ровным голосом. — Не хочу, чтобы умирало больше людей. Сегодня пролито уже достаточно крови.

Слишком взрослые слова. Слишком холодная реакция на смерть сестры. Но время поджимало — где-то в здании уже ревели сирены, топот ног приближался, подкрепление охраны было в пути. Нужно было уходить. Немедленно.

— Формируем защитное кольцо вокруг императора, — приказал Бахметьев, осторожно беря мальчика на руки. — Выходим к шаттлу. Западная площадка. Максимальная скорость!

Штурмовики быстро спустились по лестнице, окружив несущего императора полковника живым щитом из бронированных тел. За ними оставались мертвые коридоры, изрешеченные стены и безжизненные тела. Цена операции была высокой — дюжина убитых, пятеро раненых, — но цель достигнута. Император захвачен.

Западная площадка встретила их ревом реактивных двигателей трех приземляющихся десантных модулей. Полковник по-прежнему с императором на руках поднялся по трапу, окруженный солдатами. Бахметьев оглянулся на резиденцию в последний раз — там, в окнах, зажигались огни, там поднималась запоздалая тревога, там люди только начинали осознавать масштаб катастрофы.

«И там же, — подумал Бахметьев, — остался наш профессор Гинце. Человек, который открыл нам двери и почему-то не вышел на встречу. Испугался, наверное. Или думает, что останется вне подозрений. Глупец. Его проверят первым. Но это уже не моя проблема».

Трап втянулся. Двери захлопнулись. Шаттлы взмыли в небо, не боясь огня деактивированных тем же профессором Гинце автоматических турелей и пробиваясь сквозь атмосферу к орбите…