Место действия: звездная система HD 30909, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Сураж» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита центральной планеты Сураж-4.

Дата: 14 августа 2215 года.

Вице-адмирал Арсений Павлович Пегов наблюдал за приближением вражеского флота с лица, высеченного из камня находясь на мостике своего флагмана — линкор корабля «Полтава».

— Ракетные батареи произвели первый залп, — доложил офицер, отвечающий за координацию работы с силами планетарной обороны Суража-4. — Противник понес потери, построение нарушено.

— Великолепно, — кивнул Пегов, удовлетворенно наблюдая за тем, как стройный «клин» атакующих рассыпается на глазах. — Теперь наша очередь. Всем кораблям — открыть огонь по приказу. Главные калибры — по линкорам в авангарде противника. Вспомогательные батареи — по крейсерам. Залп!

Корабли двух граней «каре» Балтийского космофлота одновременно выплюнули свои плазменные заряды. Десятки палубных орудий — от тяжелых до скорострельных калибров эсминцев — ожили, превратив пространство между флотами в светопреставление.

Сгустки раскаленной плазмы, заключенные в магнитные коконы, понеслись навстречу атакующим кораблям Шереметьева. Некоторые сталкивались в полете, порождая вторичные взрывы невероятной красоты. Другие достигали цели, впиваясь в энергощиты разлетающихся по пространству вражеских кораблей.

Арсений Павлович видел на тактической карте, как метка за меткой начинают мигать желтым — от появившихся повреждений вымпелы наступающей дивизии тихоокеанцев. Несколько меток стали оранжевыми, а затем, красными — это означало, что корабли выведены из строя. Две просто исчезли — прямые попадания гиперракет с планеты в жизненно важные системы, мгновенная смерть.

— Противник явно замедляет наступление! — офицер сканерной службы не мог скрыть торжества в голосе. — Построение нарушено, они пытаются перестроиться на ходу!

— Продолжать огонь! — приказал Пегов. — Не давать им опомниться!

Канониры балтийцев стреляли методично, хладнокровно и очень профессионально. Каждый залп был рассчитан, каждая батарея знала свою цель. Это не была беспорядочная стрельба в надежде на случайное попадание. Это была работа мастеров своего дела, превративших оборону практически в искусство.

Но превосходство в численности наступающих перед обороняющимися брало свое. На каждый выведенный из строя корабль Шереметьева приходилось три, все еще способных продолжать бой. Тихоокеанцы, оправившись от первоначального шока, начали отвечать. И когда их орудия заработали в полную силу, балтийцам пришлось туго.

— Фронтальные щиты «Полтавы» истощаются, господин вице-адмирал! — операторы выкрикивали доклады один за другим.

— Мощность на уровне семидесяти процентов и падает!

— «Кроншлот» сообщает о критических повреждениях!

— «Леферм» потерял две орудийные башни!

Пегов тяжело вздохнул. Еще немного. Нужно продержаться еще немного. Кричало сознание, но оно, как и опыт, подсказывало, что помощи ждать собственно неоткуда. По идее и со слов той же княжны Романовой, каждая минута, которую они отнимали у Шереметьева, приближала возвращение эскадры Василькова. Каждый подбитый корабль противника облегчал задачу подкреплению. Однако все эти надежды были пустыми. Пегов это понимал…

— Для усиления огня медленно разбиваем «каре»! — приказал вице-адмирал.

— Они тоже перестраиваются! — через некоторое время сообщил один из операторов, указывая на изменения в построении врага. — Пытаются сформировать новый ударный «клин»! Он меньшего масштаба, чем первоначальный… Состоит из двадцати двух вымпелов!

— Яков Васильевич! — Пегов машинально переключился на канал связи с 19-й линейной'. — Видите маневр противника?

— Вижу, Арсений Павлович, — голос коллеги звучал устало, но твердо. — Тихоокеанцы хотят ударить по центру нашей «линии», когда остальные их корабли не будут позволять нам перестроиться для противодействия. Классический прорыв.

— Не дадим им, — отрезал Пегов. — Приготовьтесь стянуть свой «фланг». Пусть думают, что прорываются, а мы их обхватим с боков.

— Понял! Хорошая идея, Арсений!

Корабли балтийцев начали медленное, почти незаметное для врага движение. Центр каре чуть ослаб, создавая иллюзию уязвимости. Фланги, наоборот, уплотнились, готовясь к охватывающему маневру.

И Нарочницкий клюнул на приманку, а может, видел, но был уверен в собственных силах. Ударный «конус» тихоокеанцев — двадцать с лишним кораблей, собранные в острую стрелу — устремился прямо в центр обороны двух дивизий Балтийского космического флота.

— Держитесь! — воскликнули одновременно Пегов и Гревс в общий канал связи, обращаясь к экипажам нескольких кораблей, стоящих в центре на пути этой армады. — Ребята — держаться любой ценой! Фланговым группам — приготовиться к охвату!

То, что началось дальше, можно было назвать бойней. «Клин» врезался в центр построения балтийцев с чудовищной силой. Плазменные залпы с обеих сторон превратили пространство в ад из огня и взрывов, но сейчас не они были самой разрушительной силой. Корабли сталкивались, таранили друг друга, взрывались, горели, разваливались на части.

Линкор «Лесное» из дивизии Гревса, державший центральную позицию, принял на себя удар сразу трех вражеских линкоров одновременно. Его корпус продержался всего пару минут, получив в нос и две кормы три одновременных удара, затем он начал раскалываться. Плазменные заряды средних калибров тут же изрешетили его внутренние отсеки, превратив гордый корабль в дымящиеся руины. Но даже умирая, «Лесное» продолжал стрелять из уцелевших орудий, пока детонация главного реактора не разорвала его на куски.

Тяжелый крейсер «Святой Александр» из той же 18-ой дивизии попытался прикрыть своего товарища и попал под концентрированный огонь полудюжины вражеских кораблей. Он держался десять минут — вечность по меркам предыдущего боя. Его щиты гасли и включались вновь, орудия стреляли до последнего, его экипаж боролся с пожарами и пробоинами с отчаянной храбростью. Когда «Святой Александр» наконец взорвался, половина его экипажа уже была мертва.

Но и тихоокеанцы несли существенные потери. «Фланги» балтийцев все-таки сомкнулись, как челюсти капкана, обхватывая вклинившегося противника с двух сторон. Корабли Нарочницкого оказались под перекрестным огнем, и их преимущество в числе резко упало.

— Мы давим их! — Гревс кричал в канал связи, и в его голосе впервые за весь день прозвучали нотки надежды. — Давим, черт возьми!

Пегов не отвечал. Он смотрел на тактический дисплей и считал. Двенадцать кораблей уничтоженными и выведенными из строя потеряли балтийцы с начала боя. Двенадцать экипажей, тысячи людей, сотни семей, которые получат похоронки. Но и противник потерял не меньше — может быть, даже чуть больше, благо помогли ракеты. Красные метки исчезнувших вражеских кораблей усеивали экран, как кровавые лепестки.

И вдруг — так же внезапно, как началось — все кончилось. Клин наступающей 7-ой «линейной», прорвав центр, вместо того, чтобы развернуться и ударить в «тыл», начал отступление. Медленно, организованно, прикрываясь огнем арьергарда, но отступление.

— Они уходят! — офицер слежения не верил своим глазам. — Противник отступает!

— Не преследовать! — немедленно приказал Пегов. — Всем кораблям сохранять позиции! Это может быть ловушка!

Но это не была ловушка. Нарочницкий действительно отступал, уводя свои корабли за пределы эффективной дальности орудий балтийцев. Первая волна атака провалилась…

* * *

— Доклад о потерях, — голос Глеба Шереметьева звучал ровно, почти безразлично, но офицеры на мостике знали графа достаточно долго, чтобы распознать скрытую и растущую внутри ярость.

— Четырнадцать кораблей уничтожено, — капитан Морозов читал с планшета, и его голос заметно задрожал. — Еще восемнадцать получили повреждения различной степени тяжести. Семь из них требуют срочного ремонта и выведены из строя до завершения восстановительных работ.

Четырнадцать уничтоженных. Семь выведенных из строя. Двадцать один корабль за один двухчасовой бой.

— Потери противника? — спросил Шереметьев.

— Согласно данным сканирования, балтийцы потеряли двенадцать кораблей уничтоженными, — Морозов сделал паузу. — Еще пять получили серьезные повреждения.

Двенадцать против четырнадцати. Почти паритет. Граф медленно выдохнул. Он ожидал прорвать оборону малой кровью, рассчитывая на численное превосходство и деморализацию противника после вчерашнего поражения. Но балтийцы дрались как львы, превратив каждый километр пространства в кровавое месиво.

— Господин адмирал, — осторожно подал голос Морозов, — может быть, стоит дать дивизии передышку? Экипажи устали, многие корабли требуют ремонта…

— Нет, — отрезал Шереметьев. — У нас нет времени на передышку. Готовьте 7-ю «линейную» ко второй атаке.

— Но господин адмирал…

— Я сказал: готовьте дивизию к атаке! — граф повернулся к своему капитану, и тот отшатнулся от ярости в глазах командующего. — Новое построение. Откажемся от «клина», используем фронтальную «линию». Давить массой по всему фронту одновременно. Не дадим им сконцентрировать огонь ракет на плотном построении.

Морозов кивнул и поспешил отдавать распоряжения. Шереметьев же вернулся к созерцанию тактической карты. Балтийцы держались. Держались упорно, умело, профессионально. Но сколько они еще продержатся? Два навала? Три? Рано или поздно их оборона рухнет. Это была простая математика — и граф всегда был силен в математике…

Вторая атака началась через сорок минут после окончания первой. На этот раз Шереметьев изменил тактику. Вместо концентрированного удара по центру он развернул свои корабли широким фронтом, пытаясь давить на всю линию обороны балтийцев одновременно.

И снова космос заполнился вспышками плазменных залпов. И снова корабли горели, взрывались, разваливались на части. И снова обе стороны несли потери, которые заставили бы любого нормального командующего остановить наступление и отступить.

Но Шереметьев не был нормальным командующим. Он был аристократом старой школы, для которого понятие долга стояло выше понятия гуманности. Он вел своих людей вперед, несмотря на потери, несмотря на отчаянное сопротивление, несмотря на то, что каждая минута боя стоила десятков жизней.

Контр-адмирал Нарочницкий, чудом выживший в первой атаке, вел приданную ему дивизию и в том числе свой израненный «Варяг» в новый бой с выражением обреченности на лице. Его корабль держался на честном слове — щиты истощены до критического минимума, три орудийные башни выведены из строя, пожары сразу в двенадцати отсеках. Но приказ есть приказ.

— В атаку! — прохрипел он в канал связи дивизии, и его голос звучал как приговор.

«Линия» тихоокеанцев двинулась вперед. Сорок три корабля — все, что осталось боеспособным после первого удара — против примерно сорока защитников. Вроде как один к одному. Но, общие характеристики кораблей Гревса и Пегова были в сравнении с наступающими практически на нуле. По всем учебникам тактики это должно было гарантировать победу.

Но, судя по всему, господа балтийцы не читали учебников. Или читали, но решили на них плевать. Они держались с отчаянной храбростью обреченных, которым терять уже нечего. Каждый корабль был крепостью, каждый экипаж — гарнизоном этой крепости. Они умирали, но умирали дорого, унося с собой в небытие вражеские корабли.

Линкор «Не тронь меня», флагман Гревса, принял на себя концентрированный удар не менее полудюжины кораблей противника. Его щиты погасли за первые тридцать секунд. Плазменные заряды изрешетили корпус, превратив его в груду дымящегося металла. Но даже умирая, «Не тронь меня» продолжал стрелять из своих последних орудий, пока не замолкли и они.

Связи с линкором Гревса не было, и абсолютно все решили, что командующий 19-ой «линейной» погиб на своем посту, как и подобает адмиралу. Зная храбрость и мужество Якова Васильевича, точно последними его словами было приказание продолжать бой.

Но и тихоокеанцы в своей безумной атаке заплатили страшную цену. «Варяг» контр-адмирала Нарочницкого попал под такой же самый концентрированный удар четырех балтийских крейсеров и линкоров. Без обнуленных щитов корабль, всегда шедший в авангарде, не мог долго держаться. Плазма прожгла корпус насквозь, достигнув реакторного отсека.

Николай Алексеевич Нарочницкий успел подумать: «Какая глупая смерть, и какой же глупец я, послушно исполняющий приказы Шереметьева» — прежде чем взрыв испарил его вместе со всем экипажем…

Когда вторая атака захлебнулась, и остатки дивизии тихоокеанского флота снова отступили, цена стала очевидна. Еще тринадцать кораблей Нарочницкого превратились в обломки. Еще восемь получили повреждения, выводящие их надолго из боя.

Но и балтийцы были уже сломлены. Из сорока восьми кораблей, начинавших сражение, в строю осталось одиннадцать. Всего одиннадцать, на корпуса которых было жалко смотреть. Остальные были уничтожены или выведены из строя.

* * *

— Безумие, — тихо произнес Валериан Суровцев, глядя на тактическую карту. — Чистое безумие.

Находясь на мостике своего «Новороссийска», стоящего, как и вся его эскадра, все это время во втором эшелоне, контр-адмирал с неким удивлением смотрел на картину происходящего побоища. Красные, пульсирующие метки погибших кораблей усеивали экран с обеих сторон. Десятки вымпелов, тысячи людей, десятки тысяч тонн металла и оборудования — все это превратилось в космический мусор за какие-то два с небольшим часа.

— Господин Шереметьев сделал ошибки и одновременно подарок мне и моим экипажам, широким, благородным жестом поставив «золотые» крейсера в резерв, — не веря в свою удачу, улыбнулся Валериан Николаевич, тихо разговаривая сам с собой. — Видимо, старик, решил, что самостоятельно справится с понесшими потери балтийцами и полностью припишет себе победу у Суража-4. Но, не тут-то было! Новые защитники маленького императора, судя по всему, решили дорого продать свои жизни, при этом обескровив единственную оставшуюся при Шереметьеве дивизию его знаменитого космофлота. Что ж, так тебе и надо Глеб Александрович…

На его лице не было эмоций радости. Валериан Николаевич умел, когда это было нужно, скрывать их за сосредоточенностью и строгостью. Но в животе контр-адмирала порхали бабочки. Ведь именно через минуту он отдаст приказ своей эскадре начать движение в сектор боя, пользуясь численным и техническим превосходством, без особых усилий сметет остатки Балтийского космического флота с орбиты, а после этого совершить визит вежливости в императорский комплекс на планете, пленив Ивана и войдя тем самым в историю…

— Господин контр-адмирал… — отвлек от сладких мыслей командующего, оператор.

— Докладывайте.

— Только что получены данные сканеров дальнего обнаружения, — молодой офицер сделал паузу. — В пятнадцати миллионах километров от Суража-4 засечены энергетические сигнатуры, соответствующие крупной группы кораблей. Предварительная оценка — около сорока вымпелов. Курс — на центральную планету. Идут на «форсаже»… Расчетное время прибытия — шесть стандартных часов.

Суровцев молчал, переваривая информацию.

— Это Васильков, — буквально прошипел он. — С контр-адмиралом Зиминой и вице-адмиралом Хромцовой. Они возвращаются от Константинова Вала. А раз они здесь, значит…

— Значит, вице-адмирал Усташи разбит, — закончил за него старпом, стоявший рядом.

Суровцев сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться и привести своим мысли в порядок. Вроде и кораблей у него было больше, пусть ненамного, но все же. Однако, имя контр-адмирала Василькова, хоть Валериан и гнал от себя эти мысли, все же наполняло сердце Суровцева нехорошими предчувствиями. Слишком часто за последнее время этот выскочка переигрывал его. Прямым доказательством своих опасений был тот факт, что Васильков, оказывается наголову разбил Усташи. Информации об этого, конечно же, пока не поступало. Но Валериан Николаевич, обладая опытом, в поражении Валида Усташи практически не сомневался. Отчего у командующего «золотыми» крейсерами сразу же возникло желание покинуть орбиту Суража пока не поздно.

— Свяжите меня с «Петропавловском» немедленно! — приказал Суровцев.

— Есть…

— Глеб Александрович, прошу вас рассмотреть возможность тактического отступления, — начал Валериан Николаевич, когда увидел перед собой на экране хмурое лицо командующего Тихоокеанским флотом. — Согласен, что у нас еще есть численное преимущество перед противником даже после прибытия Василькова. Но наши корабли измотаны боем, многие повреждены, экипажи деморализованы. Если мы отступим сейчас, перегруппируемся, соединимся с остатками эскадры Усташи…

— Нет, — спокойно перебил его Шереметьев.

— Но господин адмирал!

— Я сказал: нет, — граф прожег взглядом Суровцева, и контр-адмирал увидел в его глазах что-то, от чего ему стало не по себе. Не гнев, не упрямство, не отчаяние. А уверенность. Абсолютная, непоколебимая уверенность человека, знающего то, чего не знают другие, которую ничем не перебить.

— Глеб Александрович, — настаивал Суровцев, — я прошу вас выслушать…

— Валериан Николаевич, — мягко произнес граф, и в его голосе послышались почти отеческие нотки, — я понимаю вашу озабоченность. Действительно, ситуация выглядит сложной. Два неудачных наступления, тяжелые потери, приближающееся подкрепление противника. С точки зрения классической тактики отступление было бы разумным решением.

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

— Но есть одна деталь, о которой вы не знаете. Один… козырь, если хотите, который изменит всю картину.

— Козырь? — Суровцев нахмурился. — Какой козырь?

Шереметьев улыбнулся — впервые за весь день на его лице появилась улыбка. Не радостная, не торжествующая. Скорее печальная, как у человека, знающего страшный секрет.

— Скоро узнаете, мой дорогой. Совсем скоро. А пока… Передайте всем кораблям вашей эскадры: готовиться к третьей атаке. Через два часа мы возобновим наступление. Пришло время ваших «золотых» крейсеров, господин контр-адмирал…

Суровцев хотел было возразить, но, встретившись взглядом с графом, промолчал. Что-то в глазах Шереметьева говорило: спорить бесполезно. Решение принято, и оно не изменится.

Контр-адмирал молча отдал честь и отключил экран. Насколько он был мастером не показывать эмоции, но понимал, что еще секунда, и маски слетят ко всем чертям…