-- А мы так ходим к любовницам, -- сказал Гейзум. -- Даже у Бамбоччио есть своя подруга жизни.

-- Красавица, -- прибавил Пуссен, -- я ее видел.

-- И любит его без памяти, -- подхватил Пуссинино.

-- Кто Богу не грешен, -- возразил Бамбоччио и выпил залпом стакан вина.

III.

-- А вот, кажется, ведут и новобранца, -- сказал кто-то, и взоры всех обратились на дверь.

Две трибуна с жезлами в руках вошли в залу, подошли к президенту, почтительно поклонились ему и доложили, что прибывший в Рим молодой художник желает иметь честь представиться обществу, и что он готов держать экзамен на принятие в члены.

Пуссен весело тряхнул своею львиною гривой и сказал:

-- Пусть представится.

Трибуны поклонились и вышли из залы.

Чрез несколько минут дверь настежь отворилась, и трибуны под руки ввели в залу Ван-дер-Дуса.

Молодой человек до того успел перемениться в одни сутки, что вчерашние знакомцы едва могли его узнать: яркий румянец, следствие, может быть, внутреннего волнения, играл на его пополневших щеках. Умные глаза его блистали; бархатное, только что с иголочки, полукафтанье, рукава с раструбами, через которые виднелась белая, как снег, рубашка, кружевной воротник и такие же манжеты, все это придавало ему вид безукоризненного голландского щеголя того времени.

-- Он, ей Богу, успел потолстеть, -- сказал Гейзум, и, не желая, чтобы пропало прозвище, которое он дал ему вчера и которое должно было остаться за ним на все время его пребывания в Риме {А иногда и на всю жизнь; случалось, что эти прозвища переходили и в потомство: так например Ван-дер-Дуса и теперь в некоторых каталогах можно отыскать под литерою Т -- Tаmburino (барабанщик), пейзажиста Бриля под литерою S -- Spadaccino(забияка), а Карелля под литерою С -- Соссо (повар).}, Гейзум закричал:

-- Трибуны! Ведите барабанщика к президенту!

Пуссен привстал немного с своего президентского кресла, слегка поклонился и, сохраняя важность своего сана, спросил:

-- Кто вы, мессир? Откуда и зачем пожаловали к нам в Рим?

-- Меня зовут Жак Ван-дер-Дус, отвечал молодой человек. Я родом из Амстердама и сын пейзажиста Симона Ван-дер-Дуса.

-- И не слыхивали, -- заметил Гейзум.

-- Silence! -- раздался голос Пуссена, который строго взгляну ль на Гейзума. -- Прошу вас продолжать, сказал он ласково Ван-дер-Дусу. Зачем пожаловали в Рим?

Молодой человек сконфузился.

-- У нас в семье, мессир, случилось большое несчастие, проговорил он. Отец мой был живописец и вместе с тем занимал должность секретаря общества застрахования. Он имел неосторожность поручиться за друга, разорился и скончался с горя. А нас оставалось после него четверо детей. Я и принялся работать с утра до вечера; но работа плохо сходила с рук. Да и то сказать: у нас ведь есть Рубенс, Рембрандт, Миерис, Теньер! Вот я и решился идти пешком в Рим, чтоб усовершенствоваться в искусстве под прелестным здешним небом и в вашем обществе, мессиры. И даст Бог, буду хорошим художником, если вы будете так добры, что не оставите меня своими советами.

И он поклонился президенту, а потом на обе стороны.

-- Браво, барабанщик! -- раздалось в зале и все начали бить в ладоши.

-- Мы видели вашу картинку, -- сказал Пуссен, -- и теперь экзамен лишняя вещь; а все-таки следует поступать по уставу.

И он подал ему лист бумаги и черный итальянский карандаш.

-- Что же мне прикажете нарисовать? -- несколько робея, спросил Ван-дер-Дус.

-- Все, что вам угодно, -- отвечал ласково Пуссен.

Молодой человек задумался.

Вдруг он приподнял бумагу и начал один из углов ее коптить на длинном пламени лучерны.

-- Можно отодрать клочок от этой бумаги? -- спросил он Пуссена.

-- Делайте, как знаете.

Молодой человек оторвал угол от бумаги, ловко свернул из него растушку и начал рисовать ею по накопченному углу бумаги; иногда, недовольный кончиком импровизированной растушки, он обжигал его на лучерне, а иногда, вместо растутшки, употреблял мизинец.

"Что-то будет?" -- думали все.

Во время экзамена художники должны были оставаться на своих местах; один президент имел право смотреть на работу принимаемого в члены.

Все, сгорая нетерпением, смотрели на выразительное лицо Пуссена, а он улыбался и шептал: "Браво, браво!"

Через несколько минут рисунок был готов, и Пуссен, с радостью на лице, принял его осторожно и бережно из рук Ван-дер-Дуса, чтобы торжественно показать его членам.

Все встали и бросились смотреть.

-- Ради Бога, мессиры, -- говорил Пуссен, -- не дуйте на это! А ты, друг Пуссинино, пожалуйста не дотрагивайся пальцем -- за тобой это водится. Это нечто вроде видения, -- продолжал он, -- и сейчас улетит, если пахнет ветром...

Это было море, освещенное луной, только что пробившеюся из-за темных облаков. Бешеные волны носили челнок с гребцом, потерявшим весло.

-- Это фокус-покус и больше ничего, -- сказал Гейзум.

-- Пожалуй, и фокус-покус, -- сказал Пуссен, -- да ведь это очень мило. Что же касается до эффекта, то я скажу: это поразительно верно.

И Пуссен встал.

-- Достоин ли этот молодой художник быть членом нашего почтенного общества? -- спросил он громко.

-- Достоин! -- вскричали все в один голос.

Тут Пуссен взял в обе руки кубок с вином и, поклонившись молодому художнику, сказал во всеуслышание:

-- За здравие и успехи в искусстве нашего брата Жака Ван-дер-Дуса из Амстердама!

-- Ура! -- подхватили все.

Пока Пуссен пил, молодой художник бледнел: все это казалось ему каким-то дивным, несбыточным сном.

-- Теперь и я тебя попрошу отведать из этого кубка, -- сказал Пуссен, подавая его Ван-дер-Дусу.

Ван-дер-Дус принял кубок из рук Пуссена и сказал растроганным голосом:

-- Господь да благословит моих братьев-художников! Всем им здравие, благоденствие и имена в потомстве!

-- Дай Бог! -- закричала вся зала так громко, что окна задребезжали и под ними начал толпиться народ.

Ван-дер-Дус осушил кубок и вылил из него на голову несколько оставшихся в нем капель вина.

-- Ура! Ван-дер-Дус! -- кричали в зале.

-- Урррра! -- заревел народ под окнами, вовсе не зная в чем дело.

Тут Миль подошел к Дусу, обнял его, снял с себя лавровый венок и надел на его голову.

Когда он, по уставу общества, должен был поцеловаться с президентом, молодой человек нагнулся и хотел поцеловать руку великого художника. Но Пуссен прижал его к сердцу и трижды с ним поцеловался.

-- Теперь ты наш брат и все мы твои братья, -- сказал Пуссен и передал его в объятия старику Пёленбургу.

Не помня себя от радости, молодой художник обошел весь столь, целовался с каждым из братьев три раза и принимал их искренние поздравления.

Когда он подошел к Гейзуму, тот ему сказал, улыбаясь:

-- Признайся, любезный брат, ведь твой папа не разорился, поручившись за приятеля, а просто прокутил казенные денежки?

И он поцеловал молодого человека.

-- Иуда! -- сказал Бамбоччио.

-- Скверно! -- закричали все.

Бамбоччио встал, надел свое полукафтанье, которое висело на спинке его стула (в зале было душно), пальцами расчесал свои длинные волосы, расправил кружевной воротник и почтительно подошел к Пуссену.

-- Мессир президент, я требую от тебя правосудия! -- сказал он так серьезно, что товарищи его, сначала думавшие, что он выкинет какую-нибудь штуку, вдруг догадались, что дело не до шуток.

Смех и разговоры стихли: раздался голос Пуссена.

-- Что тебе угодно, дорогой наш Бамбоччио? Говори, и мы заранее обещаем исполнить твое желание. У тебя высокое сердце, и ты не потребуешь чего-нибудь несогласного с достоинством художника.

Было такое молчание в зале, что слышно было, как жужжали ночные бабочки и жгли себе крылья о пламя лучерн.

-- Я, Петр де Лар, прозванный Бамбоччио, обвиняю мессира Гейзума в зависти к своим добрым братьям художникам. Завистлив он? -- громко спросил Бамбоччио.

-- Завистлив! -- отвечали все в один голос.

-- И зол? -- продолжал спрашивать Бамбоччио.

-- Я знаю только то, что никогда не пойду с ним на охоту, -- сказал Пуссинино. -- Нынешней весной, в Остии, мы убили кабанью самку, достали из камышей ее детенышей, которые были, право, не больше поросенка. Гейзуму по праву достался один из них -- что ж вы думаете? Он, прежде чем зарезать его, приподнял его за уши и начал пробовать над ним свой охотничий нож.

-- Он сейчас нагло и бесчестно обидел новоприбывшего собрата, -- продолжал Бамбоччио. -- Завистливых, злых и наглых людей мы не хотим иметь в нашем обществе.

-- Не хотим! -- закричали все.

-- Вы, мессир Пуссен, как президент общества, имеете право вычеркнуть имя Гейзума из списка членов.

Пуссен встал, среди общего молчания подошел к черной доске, на которой большими белыми буквами написаны были имена членов, и вычеркнул мелом имя Гейзума.

Гейзум страшно побледнел, но, не сказав ни слова, надел свое полукафтанье, набросил на голову черную шляпу, драпировался плащом и вышел из залы.

В дверях он остановился и, обращаясь в Бамбоччио, сказал:

-- С вами, мессир, я повидаюсь.

-- Я всегда к вашим услугам, -- отвечал спокойно Бамбоччио.

-- Поделом ему, сказал Пёленбург; он портил наши веселые сходки.

Старик налил кубок вина, встал, и громогласно провозгласил:

-- За искренний союз нашего почтенного общества!

-- Ура! -- закричали все и начали обниматься и жать друг другу руки.

Когда все опять уселись на своих местах: -- А знаете ли, господа, какую штуку выкинуть на днях Бамбоччио, спросил Клод. Уж как мы смеялись!

-- Должно быть, что-нибудь хорошенькое, -- сказал Пуссинино.

-- Расскажи! -- закричали все.

-- На днях, -- начал Клод, отправились мы в Тиволи рисовать с храма Сибиллы. Нас было четверо: Пуссен, Бамбоччио, Стандрарт и я. Проведя прекрасно день, мы возвращались в Рим и толковали о том, что по новому указу правительства должны мы на заставе заплатить габеллу, как стал накрапывать дождик. Бамбоччио, вдруг пришпорив свою лошадь, исчез -- у него в голове всегда какая-нибудь шалость. Представьте себе, что он въехал в заставу, прилегши на седло, и накрывшись попоной, что и придало ему форму тюка. Мы, разумеется, ничего этого не знали, начинали уже о нем беспокоиться и, когда подъехали к заставе, то спросили у часового, не проезжал ли здесь прежде нас наш товарищ. Он отвечал, что нет, но что видел, как проскакала через заставу лошадь без седока, у которой на спине был вьюк и длинные сапоги болтались по обеим сторонам вьюка. Можете себе представить, как мы смеялись!

-- А я-то как хохотал, что надул часового и не заплатил габеллы, -- сказал Бамбоччио.

-- А что вы думаете, -- спросил Пуссен, -- написал в Тиволи Бамбоччио?

-- Уж конечно не развалины храма, -- сказал кто-то: --  это не по его части.

-- С ним был рисовальный прибор, и он масляными красками набросал небольшую картину: у дверей катуха сидит старушка и прядет; два ослика и на первом плане три свиньи. И все это было набросано с натуры в полчаса, и как набросано!

-- Тебе нравится эскиз? -- спросил Бамбоччио.

-- Как не нравиться! Я в этом роде ничего подобного еще не видывал, -- отвечал Пуссен.

-- Ну, так позволь мне поднести его тебе, чтоб иметь удовольствие надписать на нем: другу Пуссену Бамбоччио. Пускай потомство узнает, что Бамбоччио был другом великого Пуссена.

-- О, от всей души благодарю! -- сказал Пуссен: нынче же зайду к тебе за ним. А мне позволь поднести тебе на память рисунок, что я в этот день сделал в Тиволи с храма Сибиллы, и с такою же надписью.

-- Променял же ты кукушку на ястреба! -- сказал Бамбоччио. -- Друзья, поздравьте меня с эскизом бессмертного Пуссена!

-- Я недавно видел картинку молодого Теньера, -- сказал Ван-дер-Дус: серенькое небо, избушка, у избушки сидит на бочке крестьянин и курит. Больше ничего. Но что это за прелесть! Бургомистр Систз заплатил за нее сорок риксдалеров.

-- Прав Пуссен, -- сказал Доминикин: -- все прекрасно под Божьим небом и прекрасно в картине, если только пройдет через душу художника.

В это время незаметно вошел в залу оборванный, загорелый мальчишка, тип римского бирбачона, и остановился у дверей; плутовскими, черными, как уголь, глазами, он обвел все общество и сказал:

-- Кто из вас здесь горбатый синьор с большою бородавкой на щеке?

-- Это я, -- отвечал смеясь Бамбоччио. А тебе на что?

-- А вот прочтите и узнаете, -- сказал мальчишка, подавая ему клочок бумаги.

Бамбоччио пробежал глазами записку и сказал мальчику:

-- Доложи, что я сейчас буду.

И он бросил ему паоло, которое тот схватил на лету и мигом исчез из залы.

Бамбоччио встал, набросил на руку плащ, стянул ременной пояс шпаги и, взяв ток в правую руку, приготовился раскланяться обществу с тою формальною учтивостью, которая тогда была в моде между благовоспитанными людьми.

Но художники все поняли, быстро встали с мест и обступили его.

-- Ты идешь драться! -- сказало несколько голосов.

-- Может быть, -- отвечал Бамбоччио. -- Мне не в первый раз.

-- Мессиры! -- сказал Пуссен, встав с своего президентского кресла и подходя к Бамбоччио: -- вам известно, что всякая ссора в нашем обществе влечет за собой неминуемое его закрытие; так угодно здешнему правительству, и оно право: между нами, художниками, раздора не должно быть {Подлинные слова Пуссена.}. Правом, которое вы сами мне дали, избрав меня в президенты, я, Николай Пуссен, запрещаю вам, мессир Лари, драться с мессиром Гейзумом.

-- Ваше запрещение, драгоценный наш президент, ровно ни к чему не поведет, -- сказал Бамбоччио и почтительно обнял Пуссена. -- Вы избраны президентом на целый год, и если я не буду драться с ним нынче, то буду драться завтра. Поставьте себя на мое место и скажите по совести: отказались бы вы от поединка?

Пуссен молчал.

-- Да как же ты будешь драться ночью? -- сказал старик Бриль.