Все захохотали.

-- Каков старый рубака! -- говорили художники смеясь. -- Ведь во весь вечер слова не промолвил и сидел совой, а вот как задало его за живое, так и заговорил. Да его теперь ничем и не остановишь.

-- Посмотрите, братцы, -- сказал Миль, -- как взъерошился его седой ус, как блестят его глаза и как он выпрямился!..

-- Ты, старый друг мой, -- сказал Бамбоччио Брилю, -- лучше другого знаешь, как мы будем драться. Не ты ли сам выучил меня драться ночью с плащом и фонарем?

-- Помню, помню, как не помнить! -- сказал Бриль, улыбаясь и крутя усы.

-- Ну что ж, господа, -- продолжал старый рубака, -- дуэль вещь благородная, к тому же Гейзуму непременно нужно дать удовлетворение; ведь бедный малый оскорблен нами так, как еще никто с сотворения мира не был оскорблен. Черт возьми, быть прогнанным из нашего общества... Я бы этакого несчастия не пережил!

-- Почему не подраться, -- промолвил Пуссинино.

-- Почему не подраться! -- сказал Пуссен, положив руку на плечо своего любимого ученика: -- Да! ты, я знаю, всегда готов лезть на драку, тебе и охота-то нравится только потому, что она подобие войны.

-- Где ж мы будем драться, наконец? -- спросил Бриль.

-- Да здесь, на дворе траттории, чего ж лучше? запрем портон на запор -- вы, зрители, поместитесь в аркадах, а мы, актеры, посереди двора, -- отвечал Бамбоччио.

-- И ладно! Нечего терять времени, идем, -- сказал Бриль, ударив по плечу Бамбоччио, -- а вы, почтеннейший синьор, -- продолжал он, обращаясь к Доминикину, -- вы убирайтесь-ка домой, по добру, по здорову: нас, иностранцев, если случится несчастие, выпроводят из Рима и больше ничего, а вам, итальянцу, придется посидеть года три в каземате в Сант-Анджело на пище святого Антония.

-- Будет, что будет, а я не уйду, сказал решительным голосом Доминикин: это было бы с моей стороны подло.

-- Молодец! -- сказал Бриль.

В молчании художники сошли, по плохо освещенной лестнице траттории, на двор, где их уже ожидал кто-то, закутанный в плащ, в шляпе, нахлобученной на глаза и с потаенным фонарем в руках, которого дотоле скрытый свет вдруг осветил группу художников.

-- Это я, Гейзум! -- сказал человек в плаще.

-- Заприте двери! -- раздался голос Бриля и завизжала на петлях железная дверь, загремел тяжелый запор и художники молча поместились в аркадах обширного двора.

Противники, вежливо раскланявшись, пожали друг другу руки, как требовал этикет поединка в то время, вынули шпаги, набросили плащи на левую руку, державшую фонарь, наконец стали посередь двора, шагов в десяти друг от друга, и черная ночь вдруг покрыла весь дворы противники быстрым поворотом левого кулака к левому боку, скрыли свет фонарей под плащами.

Поединок длился минуть пять, не более, но это было, в самом деле, фантастическое зрелище: то вдруг Бамбоччио осветится весь красным огнем (и тогда он казался каким-то демоном), то вдруг прекрасное, бледное лицо Гейзума появится на миг и тотчас же исчезнет во мраке ночи.

Вдруг один из фонарей разлетелся вдребезги и что-то тяжелое рухнулось оземь. Оставшийся фонарь осветил двор: Гейзум лежал на земле, а над ним стоял Бамбоччио, опустив шпагу.

-- Баста! -- закричал Бриль, подбегая к раненному; -- брось шпагу, Бамбоччио!

Бамбоччио бросил далеко от себя шпагу и, поставив фонарь наземь, сталь на колени перед павшим врагом.

-- Ничего, -- сказал старик Бриль, -- плечо задето выше кости, скоро выздоровеет! А дрался молодцом! Ну-ка, дети, помогите мне поднять его.

Все бросились помогать доброму старику.

-- Это ты, друг Дус? -- сказал только что очнувшись, поставленный на ноги Гейзум. -- Я оскорбил тебя, прости великодушно.

-- Что ты? Бог с тобою! Я и не думал на тебя сердиться, -- сказал добрый Ван-дер-Дус, и бросился обнимать ею.

-- Ты меня однако осторожнее сжимай в своих объятиях, -- сказал, улыбнувшись, Гейзум: -- плечо чертовски болит. А вы, мессиры (и тут он обратился ко всем), простите меня, я часто надоедал вам -- что же делать? такой скверный характер!

-- Да простит тебя Бог! Мы зла не помним.

-- Спасибо вам, спасибо от души! Теперь, -- сказал Гейзум, -- попрошу друга Бамбоччио и кого-нибудь из вас довести меня до дома, отсюда не далеко.

И он прибавил, грустно улыбаясь:

-- Я ведь не могу идти с вами наверх, а Бог знает, как бы мне этого  хотелось! Я бы там с вами, кажется, сейчас выздоровел.

И прекрасное лицо его приняло выражение такой искренней грусти, что все в один голос закричали:

-- Иди с нами, друг Гейзум, все забыто!

-- И все прощено! -- сказал, подходя к нему, Пуссен и обеими руками пожал его руку.

Поддерживаемый товарищами, Гейзум вошел в залу, и не прошло получаса, --  время, в которое Бриль успел мастерки перевязать ему рану, -- он уже сидел между Бамбоччио и Ван дер-Дусом и дружно чокался с ними.

-- Удивительно, как добрый стакан вина залечивает раны! -- говорил старый Бриль.

Вдруг Гейзум покраснел и обернулся к стене, на которой висел список членов: имя его снова, как ни в чем не бываю, белелось да доске.

-- Пуссен, о великодушный Пуссен! -- вскричал он. Пока художники вели Гейзума в залу, Пуссен опередил всех и уже успел стереть постыдную черту.

-- Quousque tandem!... проговорил Гейзум и задумался.

-- Это к кому ты обращаешься? -- спросил его, улыбаясь, Бамбоччио.

-- К зависти, -- скромно отвечал Гейзум.

-- Что ж? И великий Микеланджело был завистлив...

-- Зато его никто и не любил! -- заметил Гейзум.

-- Художнику много должно прощать, -- сказал Доминикин, более чем обыкновенному человеку. Ведь художник вмещает в себе всевозможное разнообразие человеческой природы, и оно высказывается в нем тем легче и заметнее, что все мы одарены необыкновенною чувствительностью. Эта-то чувствительность, и выказывает рельефно наши качества и наши недостатки, которые у других были бы вовсе незамечены.

-- Что значит, однако, обменяться двумя, тремя ударами шпаги, -- начал старик Бриль, -- совершенно счастливый исходом дуэли. -- Ведь теперь они друзья, и друзья нерастащимые. Поверьте мне, ничто лучше дуэли не мирит двух порядочных людей и ничто не сближает их так искренно потом. О, дуэль великая вещь!

-- За примирение двух братьев! -- закричал старик Брегель.

И при общем залпе рукоплесканий, Бамбоччио и Гейзум обнялись радушно, от всей души.

--  Песню братства! -- раздался голос президента.

И верным, дружным хором, художники запели:

"Весело быть молодым, весело чувствовать, как сильно бьется сердце в груди и как горячая кровь течет по жилам.

Еще веселее -- быть молодым и быть художником: на художнике перст Божий; для него открыты тайны природы, которыми он наслаждается и которые незаметны непосвященному в таинство; в глазах его солнце ярче, воздух прозрачнее, весна зеленее и красавица прелестнее.

Но что может сравниться с счастьем быть молодым, быть художником и быть в Риме? Здесь повсюду великие памятники искусства, которые как бы с любовью на вас смотрят и ясно говорят работай, молодой художник, и твое имя перейдет в потомство, а под нашим небом труд не тяжел.

Братья! поблагодаримте Бога за то, что мы молоды, что мы художники, что мы в Риме!"

Старики художники громко и от всей души пели вместе с молодыми: все они были молоды сердцем.

М. Бибиков.

5 ноября 1855 года.