Сейчас я примерно в том же возрасте, в каком умерли мои бабушки и дедушки. О таком активном образе жизни, какой веду я, они в последние десять лет своей жизни не могли и помыслить. Сегодня становится все более обычным жить до 90 и более лет. Мой личный опыт просто отражает демографические перемены, произошедшие на Земле за последние несколько десятилетий. Практически в любой части мира растет численность населения и доля людей старше 65 лет. В настоящее время доля пожилых людей в странах с высоким уровнем доходов составляет[408] почти 20 %, и ожидается, что во многих областях планеты еще до 2050 г. этот показатель удвоится.

В то же время рождается все меньше детей. Сначала эта тенденция наблюдалась в развитых странах, теперь же она постепенно распространяется на весь мир. Это означает, что все меньше и меньше работающих людей будут обеспечивать все большее число пенсионеров. В некоторых азиатских странах число пенсионеров в конце концов может вдвое превысить число работающих. Многие старики к тому же на протяжении 10 или даже 20 лет нуждаются в дорогой медицинской помощи. В странах со слабой системой социальной защиты эти люди могут надеяться лишь на заботу родных или полностью рассчитывать только на себя, а для этого нужно оставаться в хорошей физической и психической форме. Даже в государствах с эффективными социальными программами стареющее население ложится тягчайшим бременем на пенсионную систему и систему соцобеспечения.

Социальные последствия возросшей продолжительности жизни огромны. Почти во всех поддерживаемых государством пенсионных программах предполагается, что люди прекращают работать примерно в 65 лет. Эти законы принимались в то время, когда человек умирал, как правило, через несколько лет после выхода на пенсию, но сейчас люди могут на 20 лет и больше пережить пенсионный возраст. И в социальном, и в экономическом смысле[409] это мина замедленного действия, и неудивительно, что правительства по всему миру охотно финансируют исследования, направленные на улучшение здоровья пожилых людей, в надежде, что эта категория населения сможет дольше оставаться работоспособной и независимой и в меньшей степени нуждаться в дорогостоящей заботе.

Если мы просто увеличим продолжительность жизни без сокращения периода заболеваемости, мы лишь усугубим свои проблемы. Но если биологи научатся справляться со старением, отодвигая наступление возрастных болезней, мы имеем все шансы увидеть общество, для которого здоровые люди, ведущие активный образ жизни в возрасте 100 и более лет, будут нормой, и многие из них доживут до естественного предела – примерно 120 лет. С точки зрения конкретного человека эта перспектива может показаться великолепной, но вообще-то подобная ситуация несет в себе серьезные и непредсказуемые последствия для общества.

Когда появляются важные прорывные технологии, мы не всегда можем сразу оценить их значение в долгосрочной перспективе. Например, не так уж давно люди с радостью восприняли появление социальных сетей, вряд ли даже задумываясь о возможных последствиях их использования, таких как вторжение в частную жизнь, монетизация персональной информации крупными корпорациями, слежка со стороны государственных органов, распространение ложной информации и предрассудков, разжигание ненависти. Мы не должны вновь повторить подобную ошибку, слепо внедряя новые технологии борьбы со старением, бездумно погружаясь в мир, к которому мы совсем не подготовлены. Так какими же могут быть последствия продления человеческой жизни?

Одно из них – еще большее неравенство. Разрыв в средней продолжительности жизни между богатыми и бедными и так уже огромный. Даже в Англии, где есть государственное здравоохранение и всеобщий доступ к нему, этот разрыв составляет около 10 лет. При этом разница в продолжительности здоровой жизни почти вдвое больше. У бедных не только короче жизнь[410], они бо́льшую часть своего века страдают от разных болезней. В США ситуация еще хуже[411]: богатейшие люди живут там на 15 лет дольше, чем самые бедные, и за период с 2001 по 2014 г. этот разрыв только увеличился.

Достижения в области медицины[412] всегда несут риск усиления социального неравенства. Как показывает опыт, в первую очередь ее успехами пользуются богатые люди в развитых странах. Позже в этих странах к ним могут приобщиться и широкие слои населения, если, конечно, органы здравоохранения и страховые компании сочтут это целесообразным. И только после этого новые методы лечения распространяются на весь остальной мир, где помогают лишь тем, кто сможет себе это позволить. Мы видим сегодня, как сильно различаются люди, живущие в разных уголках планеты, и по состоянию здоровья, и по своему экономическому положению. И любые успехи медицины в борьбе со старением, скорее всего, приведут только к увеличению этой пропасти. Но в отличие от других видов неравенства разрыв в качестве и продолжительности жизни имеет тенденцию не просто сохраняться, но и приводить к еще большей социальной дифференциации. Экономически благополучные «белые воротнички» получают возможность жить и работать дольше и передавать еще больше благ своим потомкам, тем самым усугубляя неравенство. И если только новые методы лечения не станут дешевыми и массовыми – как препараты, понижающие холестерин или стабилизирующие кровяное давление, – остается серьезный риск, что мы навечно разделим человечество на два класса: тех, кому доступна долгая и здоровая жизнь, и всех прочих.

Другой проблемой является перенаселенность. Значительное увеличение продолжительности жизни может привести к демографическому взрыву, притом что на Земле и так уже слишком много людей. Нынешняя численность человечества и ее прогнозируемый рост в ближайшие десятилетия – одна из причин того, что мы уже сталкиваемся со столькими глобальными бедствиями, включая изменение климата, стремительное вымирание биологических видов и обостряющийся дефицит природных ресурсов, например пресной воды.

В прошлом рост продолжительности жизни действительно приводил к резкому увеличению численности населения, так как показатели рождаемости оставались высокими в течение еще нескольких десятилетий[413]. Сегодня мы можем наблюдать этот эффект в Африке: заметно увеличившаяся средняя продолжительность жизни и по-прежнему высокий коэффициент фертильности (около 4,2) – в результате численность населения Африки продолжает стремительно расти. Тем не менее повышение уровня жизни и ее средней продолжительности практически неизбежно влечет за собой демографический переход, то есть постепенное снижение рождаемости. Например, в конце XVIII в. европейские женщины рожали в среднем пятерых детей, а средняя продолжительность жизни тогда была невелика из-за высокой младенческой смертности, а в наше время коэффициент фертильности колеблется от 1,4 до 2,6 (в зависимости от страны). В конце концов показатели смертности и рождаемости выровнялись и численность населения стабилизировалась на новом, более высоком уровне. За XIX и XX вв. это произошло почти во всех западных странах, а также во многих азиатских странах, таких как Япония и Южная Корея.

В минувшие эпохи снижение младенческой и детской смертности означало, что больше людей достигало репродуктивного возраста, а это закономерно вело к росту населения. Но не стоит думать, что в развитых странах, уже миновавших демографический переход, дальнейшее увеличение продолжительности жизни непременно обернется ростом населения. В Японии люди живут дольше, чем несколько десятилетий назад, но численность населения страны по сравнению с 2010 г. уменьшилась из-за снижения рождаемости.

Во многих странах коэффициент фертильности упал ниже уровня воспроизводства. Также в развитых странах постепенно сдвигается средний возраст деторождения. В настоящее время женщины все чаще рожают первого ребенка после 30, иногда даже около 40 лет, а это на 10 или даже 20 лет позже, чем было принято веком раньше. Обе эти тенденции объясняются ростом уровня жизни и безопасности, надеждой на долгую жизнь, эмансипацией женщин и их участием в трудовой деятельности. В совокупности эти факторы замедлили или остановили рост населения во многих частях мира, что оказалось весьма полезно во многих отношениях – и не в последнюю очередь из-за воздействия человека на мир природы и окружающую нас среду. Меня удивляют экономисты, которые видят в этом проблему, особенно когда упоминают спад роста населения в Китае. Так, Илон Маск, например, считает[414] грядущий глобальный демографический коллапс гораздо более серьезной проблемой, чем изменение климата, что кажется мне просто абсурдным.

Так или иначе, если люди живут дольше[415], то численность населения растет, если только не вмешается один из двух факторов: либо еще сильнее упадет рождаемость, либо вслед за продолжительностью жизни повысится возраст деторождения. Правда, оба сценария вызывают сомнение. Во многих странах средний возраст деторождения постепенно повышался, пока не достиг биологического предела. Начиная примерно с 35 лет женщине все труднее зачать, а вскоре и вовсе наступает менопауза. Если бы с увеличением продолжительности жизни удалось отодвинуть и срок наступления менопаузы, это решило бы проблему позднего деторождения и было бы справедливо по отношению к женщинам, которым сегодня зачастую приходится принимать решение о рождении ребенка в тот самый момент, когда начинается успешная профессиональная карьера. Однако менопауза – это часть комплекса сложных биологических процессов, и пока нет никаких признаков того, что мы сможем изменить время ее начала. Разумеется, у женщин остается возможность иметь детей даже в постменопаузе, например путем имплантации ранее замороженной яйцеклетки или зародыша, полученного с помощью ЭКО, с последующей гормональной терапией – но это дорого и хлопотно, к тому же сопряжено с определенным риском. Другой путь остановить рост численности населения при увеличении продолжительности жизни – еще больше снизить рождаемость, но это означает, что доля пожилых людей в общей численности населения вырастет, а это тоже имеет определенные негативные последствия.

Давайте рассмотрим оптимистический сценарий, когда средняя продолжительность жизни превышает 100 с лишним лет, причем почти все эти годы люди живут в добром здравии. Численность населения стабилизировалась: женщины стараются иметь меньше детей и рожать их как можно позже. И если мы не можем убедить все уменьшающуюся молодую часть общества содержать все более многочисленную группу пожилых пенсионеров, остается только одно: людям придется работать дольше, а уходить на пенсию позже.

СМОЖЕТ ЛИ ЧЕЛОВЕК РАБОТАТЬ ДО 70–80 ЛЕТ или даже дольше, зависит от характера работы. Пол Рут Уолп, директор Центра этики при Университете Эмори задается вопросом: порадует ли 65-летнего человека, занятого тяжелым или неквалифицированным трудом, перспектива заниматься этим еще по крайней мере 15 лет? Очень многим людям не нравится их работа[416], и они с нетерпением ждут выхода на пенсию. В 2023 г.[417] во Франции более 1,2 млн людей вышли на марши протеста в ответ на предложение правительства увеличить пенсионный возраст всего на два года: с 62 до 64 лет. После французских протестов[418] кое-кто в США даже предлагал снизить пенсионный возраст, аргументируя это тем, что люди, призывающие американцев вкалывать до 70 лет, сами обычно сидят на тепленьких местечках и хорошо оплачиваемых должностях. Такая офисная работа для 80-летнего человека интересна и доставляет интеллектуальное удовольствие, но для людей, которые в свои 62 года устали менять шины или сидеть на кассе за 11 долларов в час, все совсем иначе. У себя в институте я заметил, что технические сотрудники, не занимающиеся наукой, стремятся уйти на пенсию, как только достигают соответствующего возраста, а вот ученые стараются работать как можно дольше.

Когда я спрашиваю некоторых из моих коллег об их планах, касающихся пенсии, особенно в Америке, где ученый, продолжающий работать и после 80 лет, не такая уж большая редкость, мне обычно отвечают: «У меня слишком интересная работа, чтобы уходить на пенсию!» Некоторые при этом утверждают, что именно сейчас они работают успешнее, чем когда-либо. Однако факты говорят об обратном. Мы все готовы признать, что не сможем пробежать стометровку так же легко и быстро, как в 20 лет, но упорствуем в заблуждении, что интеллектуальные способности у нас ничуть не хуже, чем были в юности. Может быть, дело в том, что мы слишком отождествляем себя со своими мыслями, которые и определяют наше восприятие самих себя. Однако на самом деле это не так – в том, что касается творчества и инициативности, мы уже не те, что прежде.

Чтобы убедиться в этом, достаточно, например, посмотреть, в каком возрасте известные люди достигли своих главных творческих успехов. Если мы говорим о науке, то почти у всех лауреатов Нобелевской премии важнейшие достижения приходятся на молодые годы, когда эти ученые еще не обладали большим авторитетом. Биологи и химики обычно совершают свои главные открытия примерно на десять лет позже, чем физики и математики, – возможно, потому, что в этих областях науки требуется больше времени, чтобы освоить огромный объем знаний, приобрести практический опыт и накопить необходимые ресурсы. Знаменитый математик Годфри Харди в своем эссе «Апология математика» (A Mathematician's Apology, 1940) писал: «Никому из нас нельзя забывать, что математика, как никакая другая область искусства или науки, – занятие для молодых… Я не знаю ни одного великого прорыва в математике, сделанного человеком старше пятидесяти»[419]. И это на самом деле так. Если обратиться к недавнему прошлому, то одно из величайших математических открытий, доказательство последней теоремы Ферма, сформулированной 350 лет назад, Эндрю Уайлс сделал, когда ему было около 40 лет.

Конечно, многие пожилые ученые продолжают вести в своих лабораториях первоклассные исследования и делать открытия. Но это происходит не потому, что их собственные мысли так глубоки и оригинальны. Дело в том, что у них уже есть имя, достаточная база и фонды и они могут привлекать к работе лучших молодых ученых. На долю последних приходятся многие, если не все, свежие идеи – и, разумеется, львиная доля практической работы. И все же, пожилые ученые – даже те, кто делает отличную работу и которым при этом помогает команда молодых специалистов, – крайне редко открывают новые направления. Зачастую они продолжают разрабатывать прежние идеи. Вот мне, например, посчастливилось привлечь в свою лабораторию очень талантливых молодых ученых, благодаря которым в ведущих журналах продолжают публиковаться статьи, посвященные результатам работы нашей лаборатории. Но правда и то, что и эти статьи, и сама работа в определенном смысле лишь продолжение моих давних идей. Несколько в полном смысле новых проектов запущены не мной, а молодыми членами нашей группы. Да, конечно, мне могут указать на исключения: например, химик Карл Шарплесс получил свою вторую Нобелевскую премию в 81 год за работу, которую начал примерно в 60. Однако этот случай и примечателен своей исключительной редкостью.

Не только ученые-теоретики достигают пика творческих достижений в относительно молодом возрасте. Это также верно и для бизнеса, и для технической мысли. Томасу Эдисону не было и 30, когда он основал лабораторию в Менло-Парке (штат Нью-Джерси) и вскоре после этого изобрел свой вариант лампы накаливания. В наши дни многие из инновационных компаний – Google, Apple, Microsoft и разрабатывающая искусственный интеллект DeepMind – были основаны людьми в возрасте от 20 до 40 лет.

Может показаться, что в литературном творчестве все обстоит иначе, так как жизненный опыт и приобретенная мудрость позволяют создавать более глубокие произведения. Между тем нобелевский лауреат по литературе Кадзуо Исигуро на Фестивале литературы и искусства в Хей-он-Уай (Великобритания)[420] в 2005 г. вызвал возмущение у собратьев по перу, заявив, что большинство писателей свои лучшие вещи создали в молодости. Он сказал, что затрудняется привести пример, когда бы самое знаменитое произведение автора было бы написано после 45 лет, и напомнил, что «Война и мир», «Улисс», «Холодный дом», «Гордость и предубеждение», «Грозовой перевал» и «Процесс» созданы авторами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие великие писатели – Чехов, Кафка, Джейн Остин, сестры Бронте – умерли, не дожив и до середины пятого десятка. При этом Исигуро отмечает, что вовсе не имеет в виду, будто писатели не могут написать ничего хорошего в более поздние годы, просто лучшие произведения они создают до 45 лет. Собственно, главная мысль, которую он хотел донести до своих слушателей, заключалась в том, что не стоит откладывать создание своего главного произведения до той поры, когда ты станешь старше и мудрее. Кто знает, не противоречил ли он самому себе, написав роман «Клара и Солнце», уже перешагнув 60-летний рубеж. Эта книга была признана одним из лучших его творений, хотя только время покажет, будет ли она цениться так же высоко, как ранние вещи Исигуро. Так же и недавний роман Маргарет Этвуд «Заветы», отмеченный премией Букера, вышел, когда ей уже минуло 80. Это захватывающий и волнующий роман, но, в сущности, в нем писательница продолжает исследовать мир, созданный ею почти 40 лет назад в романе «Рассказ служанки».

У Исигуро есть гипотеза[421], объясняющая, почему некоторые виды творчества с возрастом даются нам хуже. Одна из первых умственных способностей, ослабевающих в старости, – это кратковременная память. Очевидно, для написания романа необходимо удерживать в голове множество разнородных фактов и идей, чтобы создавать из них нечто новое. Это справедливо и в отношении творчества в области естественных наук. В других сферах человеческой деятельности творческий процесс, возможно, происходит иначе. Например, многие кинорежиссеры, дирижеры и музыканты даже в преклонном возрасте продолжают работать на высочайшем уровне, как и многие художники и актеры.

Успехи в продлении здоровой жизни не обязательно помогут нам сохранить в старости тот же творческий потенциал и богатое воображение, какими мы могли похвастать в молодости. Молодые люди смотрят на мир свежим взглядом, они видят все по-новому. Исигуро задается вопросом: возможно, именно близость к детству и опыту взросления – той части жизни, когда взгляды человека, его способность воспринимать окружающий мир меняются с каждым годом, а то и с каждым месяцем, потому что сам он радикально меняется, – и есть главное условие для написания увлекательных романов? Что касается естественных наук и математики, то молодые ученые-практики, возможно, менее подвержены давлению багажа накопленных знаний и смелее подвергают сомнению существующие парадигмы.

До сих пор мы говорили о возможности совершать великие открытия в самых разных областях, которая снижается с возрастом, однако такие достижения вообще крайне редки и составляют лишь очень небольшую долю в любой творческой деятельности. Даже в науке, где крупные открытия опираются на прочный фундамент, созданный усилиями огромного числа ученых, плодотворно работающих над постоянным повышением уровня наших знаний. И вряд ли при разработке социальной политики было бы целесообразно основываться на таких редких явлениях. А как влияет возраст на деятельность большинства офисных работников?

Результаты большинства исследований, посвященных этой проблеме, говорят[422], что наши общие когнитивные способности с возрастом ослабевают, однако пока нет ясного представления о том, когда именно это происходит: одни утверждают, что ухудшение начинается уже в 18 лет, другие считают, что сколько-нибудь заметным этот процесс становится только после 60. Десятилетнее исследование, в котором приняла участие большая группа британских государственных служащих, показало, что результаты когнитивных тестов на память, логику и беглость речи начинают ухудшаться с 45-летнего возраста и чем старше человек, тем быстрее это происходит. Единственный параметр[423], по которому не отмечалось существенного ухудшения, – это словарный запас. В других исследованиях также отмечается разница между так называемым «кристаллизованным интеллектом», к которому относится тот же словарный запас, и «подвижным интеллектом», например скоростью мышления. Подвижный интеллект снижается постепенно[424] начиная с 20-летнего возраста, а кристаллизованный тем временем увеличивается, затем стабилизируется и начинает постепенно ухудшаться примерно с 60-летнего возраста. Все это сказывается на нашей способности учиться новому и сохранять гибкость ума. Любой зрелый человек, усомнившийся в этих выводах, пусть попробует научиться с нуля игре на фортепиано, выучить новый язык или заняться высшей математикой.

Разумеется, теоретически возможно, что, научившись бороться с причинами старения, мы сможем также что-то сделать с ухудшением наших умственных способностей. Но на сегодняшний день мозг остается самым неприступным рубежом, который нам еще предстоит преодолеть. Нейроны восстанавливаются крайне медленно – если восстанавливаются вообще, – и многие процессы, ведущие к ухудшению состояния, а затем и к заболеваниям мозга, до сих пор не выявлены. И хотя доказано, что по крайней мере один метод, а именно ингибирование интегрированного ответа на стресс при синтезе белков, способствует улучшению памяти, тем не менее нет никаких доказательств того, что с его помощью можно остановить снижение общих когнитивных способностей и, в частности, способности к обучению.

Многие возражают, что любое снижение когнитивных способностей компенсируется обретением мудрости – свойства, весьма трудно поддающегося определению. Действительно, в молодости нам зачастую недостает мудрости и предусмотрительности, что заставляет нас совершать безрассудства. Но нет доказательств того, что мудрость продолжает возрастать и после наступления определенного возраста. На недавних выборах в США и Великобритании избиратели старшего поколения проявили тенденцию к консерватизму, а также склонность поддаваться манипуляциям и чувству ностальгии. За свою жизнь они накопили немало предрассудков и предубеждений и, как правило, стали менее восприимчивы к новым идеям. Я предполагаю, что в основном мы приобретаем мудрость к 30 с чем-то годам. После этого мы становимся все более твердыми в своих убеждениях и, возможно, как более мудрыми, так и косными.

Сегодня мы наблюдаем дисбаланс власти в пользу стариков. Отчасти это объясняется тем, что они сосредоточили в своих руках огромные богатства[425] – и в Великобритании, и в Америке состояние семей, во главе которых стоят люди в возрасте 70 и более лет, в 15–20 раз больше, чем тех, которые возглавляют люди до 35 лет. Но дело еще и в том, что с возрастом люди приобретают авторитет, влияние и множество связей среди сильных мира сего. И даже если они становятся менее способными или компетентными, чтобы выполнять свою работу так же, как их молодые коллеги, они могут удерживать в своих руках власть и влияние благодаря своим связям и авторитету. Их трудно потеснить с занимаемых постов, даже если они уже не лучшие в своем деле и их могли бы заменить более компетентные люди. Если рассматривать эту проблему шире, то, как утверждает Пол Рут Уолп, увеличение продолжительности жизни имеет самые серьезные политические последствия из-за того, что среди голосующих преобладают люди старшего поколения и высшие эшелоны власти превращаются в заповедник 70–80-летних старцев. Президенту США Джо Байдену к президентским выборам 2024 г. исполнился 81 год, а его главному сопернику, республиканцу Дональду Трампу, – 78 лет. Обратимся к другой сфере: Руперт Мердок, до недавнего времени президент Fox Corporation и председатель совета директоров News Corp, в свои 93 года сохраняет колоссальное медийное влияние (а вместе с ним и политический вес) в нескольких государствах. Уолп предсказывает, что молодых людей будут постепенно все больше оттеснять от политики, а инновации и свежие идеи, которые они могли бы привнести, будут блокироваться. А ведь именно молодые люди были инициаторами большинства[426] радикальных инноваций, в том числе таких социальных завоеваний, как движение за гражданские права и права женщин.

Наиболее очевиден дисбаланс власти в академических кругах, где практику предоставления представителям старшего профессорско-преподавательского состава пожизненного контракта (tenure), защищающего их от увольнения без веской причины, например за неортодоксальные взгляды, профессора используют для того, чтобы оставаться на своих должностях как можно дольше. Многие университеты в США и Великобритании отменили обязательный уход на пенсию по возрасту, а те, которые этого не сделали, например Оксфорд и Кембридж, сталкиваются с тем, что недовольные профессора подают на них судебные иски. Недавно Оксфорд проиграл трудовой спор трем профессорам, обвинившим университет в эйджизме и заявившим – вполне ожидаемо, – что их уволили «на пике карьеры»[427].

Даже если они не делают великих открытий и уже миновали пик своей карьеры, но вполне плодотворно работают, что плохого в том, что они останутся на своих должностях? По мнению некоторых моих коллег, состоявшиеся пожилые ученые обладают возможностями, мудростью и видением перспектив – то есть всем тем, что нужно для создания творческой атмосферы, в которой может обучаться и формироваться следующее поколение служителей науки. Однако другие мои коллеги с этим не согласны. Лауреат Нобелевской премии Фред Сенгер в день, когда ему исполнилось 65 лет, убрал подальше профессорскую мантию и остаток жизни (почти 30 лет) посвятил своим любимым увлечениям, например ходил под парусом на лодке, которую сам построил, и выращивал розы. Мой наставник Питер Мур после долгих лет плодотворной работы в Йельском университете[428] ушел на пенсию в 70 лет. Это не означает, что он внезапно умер в интеллектуальном смысле. Питер продолжает редактировать журналы, писать книги и заниматься другой интеллектуальной работой, которая не требует ни ресурсов, ни денег университета. Он обосновал свою позицию так: «Я много лет говорю своим коллегам, что пожилые преподаватели, стараясь оставаться на своем посту до самого конца, злоупотребляют привилегией пожизненного контракта. Я это говорю не в последнюю очередь потому, что нет ни одного 70-летнего ученого, который работал бы столь блестяще, что нельзя было бы найти 35-летнего, который был бы лучше его»[429].

В научных кругах право на занятие должности пожизненно в сочетании с отсутствием обязательного выхода на пенсию по возрасту чревато серьезными проблемами. Некоторые пожилые ученые вполне справедливо жалуются, что они работают гораздо продуктивнее иных молодых коллег, которые к 40 годам уже полностью «выгорают». Но эту ситуацию легко разрешить: надо отменить практику предоставления пожизненного контракта и обязательного выхода на пенсию по достижении определенного возраста и ввести систему регулярной аттестации.

Слова Мура отражают саму суть проблемы справедливости в отношениях между поколениями. В университетах наиболее пожилые преподаватели старшего поколения, как правило, получают самые большие зарплаты, которых зачастую бывает достаточно, чтобы нанять вместо них двух молодых ученых. И даже если они не получают жалованья, то используют драгоценные ресурсы, такие как лабораторные помещения, для работы в которых можно было бы пригласить молодых исследователей, способных в будущем совершать научные прорывы и открывать совершенно новые области научного поиска. Кроме того, авторитет ученых старшего поколения дает им возможность влиять на направления работы своего института и в своей области науки в целом, при этом они, как правило, консервативны и предпочитают действовать постепенно и последовательно, не решаясь на смелые новаторские шаги. Это же можно сказать и о других сферах человеческой деятельности, например о карьере в больших компаниях.

Проблема справедливости в отношениях между поколениями вступает в противоречие с необходимостью работать все дольше по мере старения населения. Так как же разрешить это противоречие?

Эйджизм[430] сегодня считается грехом, подобно другим измам, например расизму и сексизму. Вместе с тем эйджизм несколько иное дело, потому что с возрастом мы действительно утрачиваем многие возможности. Однако важно понимать, что скорость, с которой снижаются физические и умственные способности у разных людей, варьирует в довольно широких пределах. Мы не должны считать хронологический возраст показателем полезности и работоспособности человека, а потому жестко установленный для всех возраст выхода на пенсию абсолютно неуместен. Более того, несмотря на имеющиеся доказательства того, что с возрастом наши способности снижаются, два обзора литературы по этой теме позволяют сделать вывод, что отношения между возрастом и производительностью труда вовсе не так просты. По данным первого из них, люди, старея, хуже справляются с деятельностью, требующей решения сложных задач, усвоения нового и скорости реакции, однако сохраняют высокую производительность там, где важны опыт и вербальные способности. Из второго обзора следует[431], что в 41 % исследований не были выявлены различия между молодыми и пожилыми работниками, а в 28 % сообщалось, что пожилые работники демонстрировали более высокую производительность труда, чем молодые, а в качестве возможных причин этого назывались опыт и эмоциональная зрелость.

Все это говорит о том, что нам стоит проявлять больше гибкости в вопросах пенсионного возраста для людей разных профессий. Как мы видели, многие профессии требуют больших физических или умственных усилий, и в этом случае, вероятно, работникам придется выходить на пенсию раньше. Они также могут, если есть такая возможность, перейти на другую, менее тяжелую и ответственную работу и продолжать трудиться. Вместо того чтобы стричь всех под одну гребенку, следовало бы ввести объективные, применимые ко всем возрастным группам критерии оценки, которые гарантировали бы справедливый подход и молодым, и пожилым. Кроме того, люди старшего поколения, даже когда уже не могут выполнять ту работу, которой занимались бо́льшую часть своей жизни, и вынуждены уйти на пенсию, все равно могут еще долго оставаться полезными и эффективными во многих отношениях.

Есть много подтверждений тому, что наличие цели в жизни снижает смертность[432] (от любых причин), а также частоту возникновения инсультов, сердечно-сосудистых заболеваний, умеренных когнитивных расстройств и болезни Альцгеймера. А пожилые специалисты действительно обладают богатым опытом и глубокими знаниями в своей области. Они зачастую оказываются бесценными консультантами и наставниками, могут участвовать в общественной деятельности. Уже упоминавшийся Питер Мур может служить отличным примером человека, который, завершив профессиональную деятельность, по-прежнему остается необычайно ценным членом научного сообщества.

Тем не менее мы должны думать о том, как помочь пожилым людям по возможности дольше оставаться независимыми после выхода на пенсию. А это значит, что необходимо обращать внимание на то, чтобы при строительстве планировать дома со спальнями на первом этаже, а городские кварталы и поселки строить так, чтобы вся необходимая инфраструктура находилась поблизости, в том числе общественный транспорт и магазины. Социальная изоляция и одиночество[433] пагубно влияют на состояние любого человека, но особенно – на пожилых людей. В настоящее время во многих западных странах стариков, судя по всему, воспринимают не как неотъемлемую часть общества, а как проблему, которую нужно спрятать подальше – в изолированных пенсионных «анклавах». Не лучше ли интегрировать их в единое сообщество, где они могли бы жить среди людей других возрастов, участвуя в общественной деятельности и постоянно и привычно взаимодействуя с представителями всех остальных поколений? А общество лишь выиграет от активного участия людей старшего поколения в его жизни.

Все это проблемы, с которыми мы вскоре можем столкнуться, если биологам удастся передвинуть конец человеческой жизни поближе к ее естественному пределу – приблизительно 120 годам. В то же время нет никакого строгого научного закона, который бы исключал и более значительное продление наших дней. В конце концов, нам известны виды животных, которые живут многие сотни лет, и другие, у которых вообще не было обнаружено никаких признаков биологического старения. Если когда-нибудь люди перешагнут свой нынешний предел и будут жить, как пророчит Обри де Грей, по несколько веков, то все эти проблемы лишь усугубятся. Адепты бесконечной жизни на самом деле не задумываются над решением проблем и лишь твердят, что мы научимся разбираться с ними по мере их возникновения. Иные заявляют, что если в результате радикального продления жизни возникнет демографический кризис, то людям, достигшим определенного возраста, придется покидать Землю и отправляться колонизировать другие планеты. Как всегда, решение проблем, созданных техническим прогрессом, требует появления еще более изощренных технологий.

Я НЕ УВЕРЕН, ЧТО ЕСЛИ БЫ МЫ стали жить гораздо дольше, то смогли бы этим удовлетвориться. Сейчас мы живем вдвое дольше, чем век назад, и все равно недовольны этой дополнительной жизнью. Напротив, мы, кажется, только еще больше удручены мыслями о смерти. И если сумеем продлить жизнь до 120 или 150 лет, то будем страдать от того, что не можем жить до 300. Стремление ко все большему продлению жизни похоже на погоню за миражом: нам всегда будет мало отведенного времени и ничто нас не устроит, кроме подлинного бессмертия. Но оно невозможно. Даже если мы победим старость, то будем гибнуть от несчастных случаев, на войне, от смертоносных вирусных эпидемий, при катастрофах. Пожалуй, проще смириться с тем, что продолжительность нашей жизни ограничена.

Более того, сама неизбежность смерти может служить стимулом как можно более полно использовать отпущенное нам на этом свете время. Чрезмерно долгий век лишил бы нашу жизнь остроты и смысла, ощущения ценности каждого дня. Неясно, способны ли мы, получив дополнительную вторую жизнь, достигнуть большего, чем великие писатели, композиторы, художники и ученые былых эпох. Вполне возможно, что мы будем проживать долгий век скучая и ни к чему не стремясь. И как я уже говорил ранее, это может вылиться и в общественный застой, поскольку инициаторами многих крупных социальных изменений всегда были представители более молодых поколений.

Навязчивые мысли о смерти, вероятно, свойственны только человеку. Лишь случайная эволюция нашего мозга и сознания и появление языка, позволяющего передавать наши страхи, привели к тому, что представители нашего вида так зациклены на собственном уходе. Писательница Эллисон Ариефф однажды с иронией отметила, что именно культура Кремниевой долины, порождающая гаджеты, сконструированные так, чтобы они устаревали и выбрасывались уже через пару лет, кажется, больше всех одержима мечтой о вечной жизни. Эллисон приводит слова другого автора, Барбары Эренрайх: «Вы можете думать о смерти с тоской или со смирением и делать все, лишь бы отсрочить ее приход. Или, что более разумно, думать о жизни как о кратком перерыве в вечности вашего небытия и использовать эту недолгую возможность, чтобы наблюдать и исследовать живой и неизменно удивляющий нас мир вокруг». По мнению Ариефф[434], сама человеческая природа неотделима от осознания нашей смертности.

Во время недавней поездки в Индию я познакомился с Ганешем Дэви, лингвистом, который изучал десятки примитивных племен, живущих в лесу. В Индии насчитывается более сотни языков, многие из которых сейчас в некотором смысле тоже умирают: есть языки, на которых говорят лишь несколько человек, и, значит, они скоро исчезнут. Ганеш сказал мне, что сам он не боится смерти. Я было усомнился в этом, но он рассказал, что однажды в экспедиции его укусила ядовитая змея и мысль о близкой смерти не вызвала в нем ни страха, ни паники. Я спросил, почему же он не испугался. И Дэви ответил, что нашу личность нам следует воспринимать как часть чего-то большего: семьи, сообщества, народа… точно так же, как все клетки нашего тела являются частью тканей, органов и организма в целом. Миллионы наших клеток умирают каждый день. Мы не только не оплакиваем их смерть, мы просто не осознаем ее. Но даже если умрем мы сами, ни человечество, ни тем более жизнь на Земле не прекратят свое существование. Наши гены продолжат жить в нашем потомстве или в других членах рода. Жизнь на планете не прерывается несколько миллиардов лет, а мы, отдельные существа, приходим и уходим.

И все же, если появится некто и предложит таблетку, обеспечивающую нам дополнительные десять лет здоровой жизни, вряд ли найдется тот, кто от нее откажется. Я причисляю себя к более философски настроенному лагерю и все-таки ежедневно принимаю несколько антивозрастных лекарств: таблетки для нормализации давления, статин для снижения уровня холестерина и небольшую дозу аспирина для профилактики тромбов. Все это должно предотвращать инфаркт и инсульт и таким образом продлить мои дни. Было бы лицемерием отрицать, что я пытаюсь бороться с проблемами, связанными со старением. Врачей удивляет, сколько людей, даже при неизлечимой болезни, причиняющей невыносимые боли, хотят всеми средствами продлить свою жизнь, пусть даже всего на несколько месяцев или даже дней. Воля к жизни глубоко укоренена в нас, даже если в какие-то моменты мы начинаем воспринимать ситуацию более трезво.

Около десяти лет тому назад Исследовательский центр Пью изучал отношение американцев к перспективе жить значительно дольше. Участники опроса верили в победу над раком и создание искусственных конечностей и успехи в продлении человеческого века оценивали в общем позитивно. Но при этом более половины заявили, что замедление процесса старения не лучшим образом скажется на обществе. На вопрос, готовы ли они сами пройти какую-то терапию, продлевающую жизнь, большинство ответили отрицательно, но две трети опрошенных предположили, что другие люди на это согласятся. Большинство сомневались, что люди, в среднем живущие до 120 лет, появятся ранее 2050 г. Подавляющее большинство считали, что каждый должен иметь возможность пройти такую терапию, если он этого хочет, при этом две трети ответивших предположили, что доступ к ней получат только очень состоятельные люди. Также около двух третей опрошенных отметили, что увеличение срока жизни увеличит нагрузку на природные ресурсы. Примерно шестеро из десяти предположили, что ученые-медики будут предлагать методы такой терапии, еще не понимая сами, как тот или иной метод сказывается на здоровье пациента, и что такая терапия по сути своей противоречит природе. Столь трезвое отношение[435] американцев к этой теме на фоне непрекращающейся вокруг нее шумихи, безусловно, обнадеживает.

В этой книге я рассказал о том, как успехи молекулярной биологии проливают свет практически на все аспекты старения, но часто высказывал недоверие по поводу тех или иных «чудес». Надеюсь, читатели не только получат представление о биологических механизмах старения, но и с большим знанием дела смогут интерпретировать сообщения в СМИ и пиар-акции, касающиеся каждого нового «прорыва», сами решая, насколько правдоподобны эти заявления. Время, необходимое для перехода от теоретического открытия к практическому использованию, предсказать невозможно, оно варьирует в очень широких пределах. Понадобилось три столетия, чтобы открытые Ньютоном законы механики позволили строить ракеты и летать в космос. Больше ста лет прошло, прежде чем теория относительности Альберта Эйнштейна нашла применение в системе GPS, которая используется в смартфонах для определения нашего местоположения. Ни Эйнштейн, ни Ньютон даже отдаленно не представляли, каким образом мы воспользуемся их открытиями. В других случаях этот путь много короче: открытый Александром Флемингом в 1928 г. пенициллин меньше чем через 20 лет начали использовать для лечения людей. С такими деньгами и энтузиазмом, которые вкладываются в современные исследования старения, крупные прорывы могут произойти даже не через десятилетия, а через считаные годы, но сама сложность феномена старения делает любые прогнозы крайне ненадежными.

Мы находимся на перепутье. Революция в биологии идет полным ходом. Искусственный интеллект, цифровые технологии, физика, химия и инженерия проникли в ту область, которая ранее безраздельно принадлежала биологам. На стыке наук создаются новые методы и все более сложные инструменты для работы с клетками и генами, позволяющие двигаться вперед во всех областях науки о жизни, включая исследование старения.

Я много раз подчеркивал взаимосвязь старения и рака. Биологические причины того и другого чрезвычайно сложны. Рак – это не какое-то отдельное заболевание, точно так же и старение имеет не одну, а множество взаимосвязанных причин. Прошло полвека с тех пор, как президент Никсон объявил в 1971 г. «войну против рака». Сегодня мы знаем о биологии онкологических заболеваний несравнимо больше, и это порождает неиссякающий поток новых и постоянно совершенствуемых методов лечения, которые спасают или продлевают миллионы жизней. Сегодня труд талантливых ученых и деньги, вложенные в исследование старения, сопоставимы с нашими усилиями по борьбе с раком. А это значит, что и в этой области рано или поздно мы добьемся больших прорывов, даже если потребуется немало времени, чтобы эти открытия реально улучшили или продлили человеческую жизнь. Однако следует помнить, что даже сегодня, после полувека напряженной работы, проблема рака не решена полностью. В большинстве стран онкологические заболевания остаются одной из главных причин смерти. И борьба со старением может пойти по подобной траектории, учитывая сложность обоих этих явлений.

Американский ученый и футуролог Рой Амара как-то сказал, что мы склонны переоценивать возможности технологий в краткосрочной перспективе и недооценивать их в долгосрочной. Это верно в отношении многих технологий, включая интернет и искусственный интеллект. Если закон Амары верен, то вся шумиха вокруг индустрии омоложения приведет в ближайшее время к серьезному разочарованию, но это также означает, что, после того как мы преодолеем этап разочарований и недовольства, будут непременно достигнуты значительные успехи.

Для нас как общества важно не забывать, что эти успехи могут обернуться серьезными последствиями. И это проблема не только правительства и граждан: сама индустрия борьбы со старением не должна повторять ошибки компьютерной отрасли и мчаться вперед, не задумываясь о том, к чему все это может привести, чтобы нам потом не пришлось разгребать последствия, когда будет уже поздно. Все эти компании могут извлечь огромную выгоду из любых достижений в области исследования старения, но не похоже, что они готовы всерьез заниматься социальными или этическими последствиями своей деятельности. В рекламных текстах их работа неизменно преподносится как абсолютное и всеобщее благо для человечества.

Тем не менее нам самим не стоит сидеть сложа руки, дожидаясь долгой немощной старости и угасания. По иронии судьбы те же самые биологические достижения, на которых построена вся индустрия омоложения, научно подтверждают многие известные не первый век правила долгой и здоровой жизни, такие как диета, физические нагрузки и полноценный сон. Майкл Поллан, автор книги «В защиту еды: манифест едока», советует: «Ешьте. Но не слишком много. В основном растительную пищу». Этот совет полностью соответствует тому, что мы знаем о сигнальных путях ограничения калорий. Физическая активность и сон, как мы уже говорили, влияют на многие факторы старения, связанные с чувствительностью к инсулину, мышечной массой, митохондриальной функцией, артериальным давлением, стрессом и риском деменции. Сегодня эти средства работают лучше, чем любые предлагаемые на рынке препараты для омоложения, они совершенно бесплатны и не имеют побочных эффектов.

А пока мы ждем, когда великий поход геронтологов против старения избавит нас от смерти, мы можем наслаждаться жизнью во всей ее красоте и полноте и, когда придет наш час, спокойно уйти в закат с подобающим достоинством и осознанием того, как нам повезло быть гостями на этом вечном празднике жизни.