На прошлое Рождество, когда ко мне приехал из Америки мой сын с семьей, в Британском музее проходила выставка, посвященная Розеттскому камню и его роли в расшифровке египетских иероглифов. Поэтому мы отправились в Лондон, но, так как шли рождественские каникулы, а день выдался холодный и дождливый, к своему огорчению, обнаружили, что в музее полно людей. После того как мы потолкались возле Розеттского камня, нам, естественно, захотелось посмотреть и другие египетские экспонаты музея – и прежде всего уникальное собрание мумий. Мы перешли в длинный зал – там в витринах были представлены мумии, в футлярах и без. В эти минуты мы испытали волнение и своего рода отрезвление. Волновало то, что мумии смогли сохраниться в течение всех этих тысячелетий и вот теперь мы их видели воочию. А отрезвляющей оказалась мысль о том, что каждая из мумий когда-то была живым человеком.

Тела этих людей, разной степени сохранности, лежали, спеленутые льняными бинтами, в специальных футлярах (гробах). Они служили еще одним очевидным напоминанием о том, как сильно люди не хотят мириться со смертью. Ведь египтяне мумифицировали трупы своих фараонов для того, чтобы те могли когда-нибудь воскреснуть во плоти для путешествия в загробный мир. Конечно, сегодня, спустя тысячи лет после эпохи фараонов, когда мы уже более века пользуемся плодами современной биологической науки, вряд ли встречаются практики, хотя бы отдаленно напоминающие эти древние суеверия. И тем не менее современный эквивалент древнеегипетского погребального культа существует.

Биологи долго ждали возможности замораживать живые ткани и целые организмы, чтобы их можно было хранить и использовать впоследствии. Это не такая уж простая задача, поскольку большинство живых существ состоит главным образом из воды. Расширяясь в момент превращения в лед, вода имеет скверную особенность разрывать клетки и ткани. Отчасти из-за этого замороженная клубника после оттаивания превращается в неаппетитное бесформенное месиво.

В криобиологии существует целое направление, изучающее процессы криоконсервации[359] – сохранения живых биологических объектов при низких температурах с возможностью восстановления их биологических функций после размораживания. Криобиологи успешно разработали ряд методов, например сохранения стволовых клеток и ряда других важных образцов в жидком азоте. Они научились без повреждений замораживать донорскую сперму для дальнейшего экстракорпорального оплодотворения, а также человеческие эмбрионы, которые впоследствии можно имплантировать в матку. В лабораториях эмбрионы животных обычно замораживают для сохранения особых линий или штаммов, а так любимых экспериментаторами нематод можно спокойно замораживать на стадии личинок, а потом оживлять. Методы криоконсервации успешно используются при работе со многими типами клеток и тканей. Нередко для этой процедуры применяют добавки типа глицерина, позволяющие охладить материал до достаточно низких температур без кристаллизации воды, – он действует подобно антифризу. В таких случаях вода не превращается в лед, а переходит в стеклообразное состояние, и поэтому такой процесс называется не заморозкой, а витрификацией[360], но в обиходе даже сами ученые называют этот процесс заморозкой, а образцы – замороженными.

В результате появилась крионика – технология замораживания всего человека целиком сразу после смерти с перспективой разморозить его в будущем, когда появится лекарство от его заболевания. Эта идея возникла не вчера[361], но получила развитие на практике благодаря Роберту Эттингеру, учителю математики и физики из Мичигана, по совместительству писателя-фантаста. Эттингер мечтал о том, как ученые будущего будут оживлять замороженные тела и не только излечивать от болезней, которыми страдали крионавты при жизни, но и возвращать им молодость. В 1976 г. он основал в Детройте Институт крионики и убедил более ста человек заплатить по 28 000 долларов за консервацию их тел в больших контейнерах с жидким азотом. Одной из первых подверглась заморозке его мать Реа, скончавшаяся в 1977 г. Две жены Эттингера тоже сохраняются в Институте – неизвестно, насколько их устраивала перспектива пролежать рядом друг с другом и со свекровью годы и десятилетия. Поддерживая традицию семейной сплоченности, сам Эттингер, умерший в 2011 г. в возрасте 92 лет, присоединился к ним.

Сегодня в мире работают несколько подобных крионических центров. Так, еще одно популярное учреждение – Alcor Life Extension Foundation, с головным офисом в Скоттсдейле (штат Аризона), – берет около 200 000 долларов за сохранение целого тела. Как работают эти предприятия? Если говорить в общем, то сразу после смерти у человека выкачивают кровь, заменяя ее антифризом, потом тело погружается в жидкий азот. Фактически на неопределенное время.

Кроме того, существуют еще трансгуманисты, которые мечтают преодолеть пределы и возможности человеческого тела. При этом они не хотят, чтобы человечество в его нынешнем виде исчезло прежде, чем мы найдем способ навечно сохранять наш разум и душу в какой-либо другой форме. С их точки зрения, носителями интеллекта и сознания во всей Вселенной, вероятно, являются только люди (по крайней мере, до сих пор не обнаружилось признаков существования внеземного разума). В представлении трансгуманистов сохранение нашего сознания и разума и их распространение по всей Вселенной имеют космическое значение. В конце концов, какой смысл в существовании мироздания, если нет разума, способного его постичь?

Трансгуманистам вполне достаточно, если заморозят только их мозг. Такая процедура дешевле, и хранимые объекты занимают меньше места. Кроме того, вводить сразу после смерти волшебный антифриз только в мозг – быстрее, и это повышает вероятность успешной консервации. Мозг – вместилище памяти, чувств и сознания, а трансгуманистов заботят лишь они. Когда-нибудь в будущем, с развитием технологии, информацию из мозга можно будет загрузить в компьютер или какое-то иное подобное устройство. Эта «сущность» будет обладать памятью и мыслями человека, дав ему снова осознание «жизни». Эту жизнь не будут ограничивать человеческие потребности, например в пище, воде и кислороде или узком диапазоне комфортных температур. Мы выйдем за пределы тела, получив возможность перемещаться по всей Вселенной. Неудивительно, что большинство трансгуманистов горячо поддерживают космические путешествия: в этом они видят единственный шанс человечества спастись после гибели Земли. Один из таких энтузиастов, Илон Маск[362], возглавляющий – хотя и не каждый год – рейтинг богатейших людей мира, известен тем, что хотел бы «умереть на Марсе, но не при столкновении с ним»[363]. Можно предположить, что по прибытии на Красную планету среди первоочередных задач у Маска значится строительство криогенного хранилища.

Плохая новость заключается в том, что на сегодняшний день нет ни малейших достоверных доказательств того, что криоконсервация людей вообще возможна. Потенциальным препятствиям нет числа. Пока лаборант заполнит тело антифризом, с момента смерти пройдут минуты, а то и часы – даже если «пациент» заранее подготовится и поселится по соседству с хранилищем. За это время в каждой из клеток организма в отсутствие кислорода и питательных веществ произойдут кардинальные биохимические изменения, и тело умершего, подвергшееся заморозке, совсем не то же, что было у живого человека.

Все это неважно, возражают энтузиасты крионики: нужно всего лишь сохранить физическую структуру мозга. Если она сохранена настолько, что можно будет увидеть все связи между миллиардами нервных клеток, мы сумеем полностью реконструировать мозг человека. Картографированием всех нейронов в мозгу занимается новая зарождающаяся наука – коннектомика. И хотя она уже достигла впечатляющих успехов, ученые пока доводят до ума ее методы, разбираясь со строением мозга мух и других столь же мелких существ. Между тем никакого метода сохранения мозга умершего человека до того времени, когда им сможет заняться коннектомика, сегодня не существует. Лишь совсем недавно после многих лет экспериментов ученым удалось сохранить мозг мыши, но эта технология требует введения в мозг бальзамирующего агента, пока еще бьется сердце, и сам этот процесс убивает животное. Ни одна из существующих крионических компаний еще не представила ни одного свидетельства, что располагает такой технологией сохранения человеческого мозга, которая позволила бы ученым будущего получить полную карту всех его нейронных связей.

И даже если бы мы смогли составить такую карту, этого было бы далеко не достаточно, чтобы смоделировать конкретный мозг. Представление, будто нейрон – это просто транзистор в компьютерной схеме, безнадежно наивно. Бо́льшая часть этой книги посвящена тому, насколько сложно устроена живая клетка. Внутри каждой клетки мозга выполняется индивидуальная и постоянно меняющаяся программа, охватывающая тысячи генов и белков, и ее отношения с другими клетками ежесекундно меняются. Картографирование нейронных связей стало бы важным шагом к пониманию структуры и работы мозга, но в результате мы бы получили всего лишь статичный снимок. Это не позволило бы нам реконструировать реальное состояние замороженного мозга, тем более предсказать, как он будет «мыслить» начиная с данного момента. По сути, это то же самое, что по атласу автомобильных дорог пытаться получить полное представление о стране и народе[364] и предсказать их будущее.

Я беседовал на эту тему с Альбертом Кардоной, моим коллегой по лаборатории молекулярной биологии Центра медицинских исследований и ведущим специалистом по коннектомике мозга мухи. Альберт подчеркивает, что, кроме всех технических трудностей, надо учитывать, что архитектура мозга и сама его природа формируются в его взаимодействии со всем организмом. Мозг эволюционировал как часть организма, и он постоянно получает сенсорные сигналы от других органов и реагирует на них. Кроме того, мозг не статичен: новые связи образуются ежедневно и удаляются ночью, пока мы спим. Существуют сезонные и суточные ритмы, включающие рост и гибель нейронов, и эта постоянная перестройка мозга еще плохо изучена.

И вообще, мозг, отделенный от тела, – это уже будет нечто совершенно иное. Человеческий мозг управляется не только электрическими сигналами, передающимися по нейронным связям. Клетки мозга реагируют и на химические соединения, выделяемые как им самим, так и другими органами. Его мотивации во многом определяются гормонами, которые вырабатываются в органах и связаны с базовыми потребностями, такими как чувство голода, а также присущими человеку желаниями. Удовольствие, которое получает наш мозг, по большей части связано с телом. Удовольствие от вкусной еды, от покорения вершины, от физических упражнений, от секса… И если мы будем ждать, пока субъект постареет и умрет, мы законсервируем старый, изношенный мозг, мало похожий на тот тонко отрегулированный механизм, каким был этот мозг в 25 лет. Так в чем смысл[365] сохранения такого органа?

Трансгуманисты утверждают, что все эти проблемы могут быть решены благодаря новым знаниям, которые человечеству еще предстоит приобрести в будущем. Однако они исходят из предположения, что мозг – это просто компьютер, всего лишь более сложный и иначе устроенный, чем современные кремниевые машины. Конечно, мозг можно рассматривать как вычислительное устройство, однако для того, чтобы реконструировать его состояние в каждый конкретный момент времени, необходимо знать все о биологическом состоянии его нейронов, а не только о связях между ними. И в любом случае нет никаких доказательств того, что возвращение к жизни после глубокой заморозки человека или только его мозга вообще хоть сколько-нибудь реально. Даже если бы я был одним из клиентов, которому предложили воспользоваться услугами крионики, то я бы прежде всего беспокоился о долговечности оборудования, и даже общества и страны, на территории которой оно находится. В конце концов, Америке всего лишь 250 лет.

И тем не менее многие люди покупаются на обещания крионических центров. В Великобритании 14-летняя девочка, умиравшая от рака, захотела, чтобы ее тело заморозили. Понадобилось согласие родителей, но они состояли в разводе и отец, сам страдающий онкологическим заболеванием, согласия не дал. Девочка обратилась в суд[366], и судья признал, что ее последняя воля должна быть исполнена, но объявлена будет лишь после ее смерти. Этот случай вызывал бурный протест[367] многих известных британских ученых, которые потребовали ввести ограничения на рекламу и продажу крионических услуг людям, находящимся в уязвимом положении из-за состояния здоровья.

Совершенно противоположная ситуация сложилась со знаменитым бейсболистом Тедом Уильямсом[368], завещавшим, чтобы его кремировали. Тед умер в 2002 г. в возрасте 83 лет, и двое из троих его детей потребовали, чтобы тело отца заморозили, что привело к серьезному расколу в семье. В конце концов компромисс был найден: заморозили до лучших времен, так сказать, только голову великого спортсмена.

Согласно сообщениям в прессе[369], среди известных людей, намеренных подвергнуться криоконсервации, – сооснователь PayPal Питер Тиль, ученый-кибернетик Рэй Курцвейл, знаменитый своим предсказанием о том, что в 2045 г. человечество достигнет технологической сингулярности, когда машины станут умнее, чем все люди, вместе взятые, философ Ник Бустрем, обеспокоенный тем, что подобного рода машинный суперинтеллект может привести землян к эволюционной катастрофе, и специалист в области информатики, ставший геронтологом, Обри де Грей. О нем мы поговорим чуть позже.

После смерти мозг быстро разрушается, поэтому многие представители крионических центров советуют клиентам переселиться поближе к ним, когда станет ясно, что конец уже близок. Впрочем, это вряд ли поможет. Вспомним, что единственный способ криоконсервации, при котором удалось сохранить нейронные связи в мышином мозге, предполагал введение бальзамирующих веществ в кровь еще живой мыши, что приводило к смерти животного. В 2018 г. появились сообщения о планах компании Nectome из Сан-Франциско[370] использовать именно такую процедуру на людях: вводить бальзамирующий коктейль через сонную артерию на шее, тем самым мгновенно убивая пациента. Это планировалось делать под общим наркозом, хотя было неясно, как бальзамирование отразится на состоянии мозга. Один из основателей компании заявил, что такого рода эвтаназия разрешена законом штата Калифорния «О выборе способа ухода из жизни». Может показаться, что перспектива неизбежной эвтаназии в сочетании с негарантированным исходом не самый востребованный товар, но в той же статье сообщалось, что 25 человек уже записались в очередь и среди них якобы сооснователь OpenAI, лаборатории искусственного интеллекта, создавшей ChatGPT, 38-летний Сэм Альтман, который верит, что еще при его жизни человеческое сознание оцифруют, а его собственный мозг разместят на облачном сервере. В связи с этим основатель Nectome Роберт Макинтайр[371] заявил, что упомянутые в статье люди просто были первыми сторонниками его исследований, им никто ничего не обещал и даже не предлагал – уж точно не бессмертие разума на кремниевой основе.

ДАВАЙТЕ ПОДНИМЕМСЯ ЧУТЬ ВЫШЕ по шкале правдоподобия и от крионики перейдем к идеям Обри де Грея. Со своей полуметровой бородой и соответствующим мессианским рвением де Грей воплощает типичный образ эксцентричного английского аристократа и имеет огромную армию последователей, если не сказать фанатиков. Как уже было сказано, он начинал свою карьеру как специалист по информатике[372] и хотя не был профессиональным математиком, внес существенный вклад в решение математической проблемы, с которой наука билась 60 лет. Однажды на приеме в Кембридже он познакомился с изучавшей генетику мух американкой Аделаидой Карпентер, на которой позже и женился. Эта встреча зародила в нем интерес к биологии, в частности к митохондриальной свободнорадикальной теории старения. Де Грей поверил, что старение – разрешимая проблема. Он утверждает, что уже родились люди[373], которым предстоит прожить тысячу лет. Основная идея де Грея состоит в том, что если увеличивать среднюю продолжительность жизни быстрее, чем мы стареем, или, иными словами, если продолжительность жизни будет увеличиваться ежегодно больше чем на год, то можно надеяться вообще избежать смерти. Де Грей называет это «скоростью убегания от старости» (longevity escape velocity).

У де Грея есть план, как достичь этой скорости. Вопреки устоявшимся представлениям биологического научного сообщества, он утверждает, что мы сможем победить старение, если решим семь ключевых проблем[374]: (1) замена отмирающих и поврежденных клеток; (2) удаление сенесцентных клеток; (3) предупреждение возрастного отвердения структур вокруг клеток; (4) предотвращение мутаций митохондриальной ДНК – например, сконструировать такие митохондрии, чтобы они не производили никаких белков, используя собственный геном, а импортировали все белки из других частей клетки; (5) восстановление гибкости и эластичности опорных структур внутри клетки, отвердевающих с возрастом; (6) нейтрализация механизма, влияющего на длину теломер, чтобы исключить развитие рака; (7) перестройка стволовых клеток таким образом, чтобы все остальные клетки и ткани организма не истощались. Программу решения этих проблем де Грей назвал SENS, что расшифровывается как «стратегия достижения пренебрежимого старения инженерными методами» (strategies for engineered negligible senescence).

Де Грей достаточно сведущ в биологии, чтобы увидеть многие проблемы, которые появляются у нас с возрастом. Но, со свойственным многим физикам и информатикам высокомерием по отношению к биологии, он слишком уж уверен в том, что все эти проблемы легко преодолимы. В ответ на его заявления[375] 28 ведущих геронтологов, в том числе многие из тех, о ком шла речь на страницах этой книги, написали разгромное опровержение, отметив, что многие из идей де Грея не были достаточно четко сформулированы и обоснованы и поэтому не могут служить даже темами для обсуждения, не говоря уже об их научной разработке, и что ни одна из предложенных де Греем стратегий продления жизни пока не подтвердилась. Среди авторов этого письма были Стивен Остед и Джей Ольшански. Псевдонаучный характер SENS признают и другие авторитетные ученые[376]. Один из них, Ричард Миллер[377] из Мичиганского университета, опубликовал в журнале MIT Technology Review сатирическое открытое письмо де Грею, содержавшее забавную пародию на SENS. Поскольку проблема старения решена, пишет Миллер, не пора ли нам заняться выведением летающих свиней: есть всего лишь семь причин, по которым свиньи пока не могут летать, и мы легко устраним их все. Де Грей раздраженно ответил, что геронтологи не видят дальше своего носа, и сравнил их с лордом Кельвином, знаменитым физиком и президентом Королевского научного общества, который в свое время высмеял «неосуществимую» идею создания летательного аппарата тяжелее воздуха.

Разочарованный отсутствием поддержки со стороны научного сообщества и невозможностью получить государственное финансирование в Англии, в 2009 г. де Грей переехал в США. Он учредил Исследовательский фонд SENS в процветающем городе Маунтин-Вью (штат Калифорния), получив для начала поддержку от частного благотворительного фонда и нескольких известных геронтологов. В то же время он вступил в отношения с несколькими женщинами, одной из них было 42 года, другой 24. Аделаида Карпентер де Грей, которой тогда было 65 лет, не захотела переезжать в Калифорнию и вести такой образ жизни, в итоге супруги развелись. Де Грей утверждал, что, когда человечество решит проблему старения, «разница между людьми разного хронологического возраста будет гораздо менее заметной»[378], а перспектива жить очень долго, скорее всего, приведет к переоценке такой ценности, как постоянная моногамия. В 2021 г. де Грей вновь стал героем репортажей: две молодые женщины, одной из которых на момент общения с де Греем было всего 17 лет, обвинили его в сексуальных домогательствах. Ученый отрицал все обвинения[379], но его собственный фонд временно отстранил де Грея от исполнения обязанностей. Затем, когда де Грея обвинили в том, что он пытался препятствовать расследованию его поведения, Фонд SENS и вовсе уволил своего основателя. Позже фонд в своем меморандуме[380] снял с де Грея обвинения в сексуальном преследовании, но упрекнул в неосмотрительности и навязчивом поведении. Де Грей, ничуть не обескураженный[381], основал новый фонд, с весьма предсказуемым названием Longevity Escape Velocity – LEV («Скорость убегания от старости»). Его многолетние усилия на пути к достижению долголетия, несомненно, достойны восхищения, как и его умение раз за разом находить финансирование у богатых меценатов.

Даже в рядах сторонников более традиционной геронтологии находятся оптимисты-экстремалы. В их числе профессор Дэвид Синклер, который, в отличие от шарлатанов – торговцев молодостью, преподает в Гарвардском университете и написал несколько серьезных статей о старении, опубликованных в авторитетных журналах, в том числе две недавние, о репрограммировании клетки, которые вызвали широкий резонанс. В то же время Синклер известен своей неумеренной саморекламой и чересчур громкими заявлениями. Например, он предсказывает[382], что будет самым обычным делом, обратившись к врачу, получить препарат, который сделает нас на десять лет моложе, и утверждает, что ничто не мешает человеку доживать до 200 лет. Подобные заявления[383] заставляют его критиков передергиваться от возмущения, а коллег-ученых, уважающих Синклера, испытывать за него неловкость. В главе 8 я рассказывал о судьбе ресвератрола и компании Sirtris, основанной Дэвидом Синклером, однако, по всей видимости, те события никак не помешали ему собрать средства на открытие нескольких новых компаний – и, в сущности, нисколько не охладили пыл широкого круга его почитателей, едва ли меньший, чем у де Грея. Недавно вышедшая и ставшая весьма популярной книга Синклера, в которой он упорно отстаивает те же идеи, свидетельствует о том, что никакая критика его абсолютно не смущает. Поэтому не думаю, что разгромная рецензия[384] Чарльза Бреннера на эту книгу могла сильно огорчить автора.

Хотя к ресвератролу геронтологическое сообщество уже давно относится скептически, Синклер по-прежнему стоит за него горой. В своей статье, опубликованной на сайте LinkedIn[385], он скромно заявляет, что не дает медицинских советов, – и тут же сообщает, что ежедневно принимает ресвератрол, метформин и NMN (прекурсор НАД). Мы уже говорили об этих соединениях на страницах нашей книги. Нет никаких доказательств того, что какое-то из них увеличивает продолжительность жизни человека; они даже не проходили полноценных клинических испытаний и, соответственно, не одобрены FDA. Более того, данные о том, что прием метформина полезен здоровому взрослому человеку, противоречивы: мы уже видели, что это может вызывать определенные проблемы. Для профессора Гарвардского университета делать подобные заявления в соцсетях – по сути, рекламировать употребление подобных добавок, – на мой взгляд, сомнительно с этической точки зрения, да и просто опасно. В той же публикации Синклер хвалится, что, хотя он не занимается спортом, частота его пульса 57 ударов в минуту, а легкие работают так, будто ему на несколько десятков лет меньше, чем есть на самом деле. Но вот что удивительно: хотя мне 71 год и я тоже не спортсмен, частота пульса у меня в состоянии покоя на протяжении большей части моей взрослой жизни всегда была чуть больше 50 – причем без всяких синклеровских добавок. Как ученый он, по крайней мере, должен был бы сравнить себя с близкими родственниками, которые не принимают добавок, а еще проверить, что будет, если он на время перестанет их принимать, не меняя образа жизни в целом.

Несколько десятилетий назад всякого рода сомнительные коммерческие компании начали предлагать всевозможные препараты и процедуры, якобы продлевающие здоровую жизнь. Чтобы навязать свой товар, они нередко старались найти хотя бы минимальную связь[386] с результатами настоящих научных исследований. Уважаемые ученые тоже открывали свои предприятия – во многих случаях даже несколько – и так или иначе создавали впечатление, что проблема старения скоро будет решена. Ведь едва ли инвесторы будут вкладывать деньги в проект, если он сможет окупиться лишь через многие десятилетия. Вот так и возникало представление, что источник вечной молодости уже где-то рядом.

Еще в 2002 г.[387] ведущие геронтологи были настолько встревожены всей этой шумихой, что опубликовали официальное заявление (за подписью 51 ученого), где изложили свои взгляды на то, что действительно известно о старении на настоящий момент, а что является научной фантастикой – или просто фантазиями. Прежде всего, авторы стремились четко разграничить серьезные исследования причин старения и сомнительные заявления о продлении здоровой жизни и жизни вообще. Вот главные положения этого заявления:

Устранение всех причин смерти, связанных со старением, увеличит продолжительность жизни человека не более чем на 15 лет.

Перспектива того, что люди будут жить вечно, сегодня так же маловероятна, как и всегда.

Антиоксиданты могут быть полезными для здоровья в некоторых случаях, но нет никаких доказательств того, что они как-то влияют на старение человека.

Укорачивание теломер может влиять на продолжительность жизни клетки, но, как правило, у представителей «долгоживущих» видов теломеры короче, чем у «короткоживущих», и нет никаких свидетельств того, что укорачивание теломер как-то влияет на долголетие человека.

Гормональные добавки, продаваемые под видом омолаживающих препаратов, не следует принимать никому, если только они не прописаны врачом в рамках курса лечения.

Ограниченное потребление калорий может способствовать продлению жизни человека, поскольку это доказано для многих других биологических видов. Однако нет никаких научных данных, которые это подтверждают, поскольку большинство людей отдает приоритет качеству жизни, а не ее продолжительности; вместе с тем препараты, воспроизводящие эффект ограничения калорий, заслуживают дальнейшего исследования.

Никто не может стать моложе, поскольку для этого потребовалось бы совершить невозможное – заменить все свои клетки, ткани и органы и избежать процессов старения.

Успехи в области клонирования и изучения стволовых клеток могут сделать возможной замену тканей и органов человека, но замена и перепрограммирование головного мозга – это скорее тема для научной фантастики, чем реальная перспектива.

Несмотря на все приведенные выше возражения, геронтологи с воодушевлением приветствуют исследования в области генной инженерии, стволовых клеток, гериатрической медицины и терапии, замедляющей старение и отодвигающей наступление возрастных заболеваний.

Интересно, что среди подписавших это заявление был и Обри де Грей. При этом бросается в глаза отсутствие подписей Леонарда Гваренте и Дэвида Синклера, прославивших сиртуин, а также Синтии Кеньон, открывшей мутацию гена daf–2 у червей. Все трое в то время работали в компаниях, торгующих долголетием, и были известны весьма оптимистичными заявлениями о перспективах новых открытий.

Вместе с тем стремительный рост индустрии омоложения продолжается. Сегодня на предотвращении старения и увеличении продолжительности жизни специализируются более 700 биотехнологических компаний с совокупной рыночной капитализацией не менее 30 млрд долларов. Некоторые из этих компаний существуют уже почти 20 лет, но до сих пор не производят никаких продуктов. Другие зарабатывают на продаже пищевых добавок: на производство и продажу БАДов не нужно получать разрешение FDA, и потому никакие рандомизированные клинические испытания, которые позволили бы оценить их безопасность и эффективность, они не проходят. В экспертных советах многих таких компаний состоят выдающиеся ученые, в том числе и нобелевские лауреаты, которые не имеют в области геронтологии никаких знаний и опыта, за исключением разве что личного – все они пожилые люди. В глазах общественности участие известных ученых укрепляет доверие к продукции таких предприятий. Как же такая огромная индустрия может процветать так долго при столь мизерных реальных успехах?

ИССЛЕДОВАНИЯ СТАРЕНИЯ ЗАТРАГИВАЮТ наш первобытный страх смерти, и многие люди готовы подписаться на что угодно, лишь бы отсрочить ее или вовсе избежать. И в первую очередь это касается калифорнийских технологических магнатов[388]. Многие из них сделали миллиарды на создании программных продуктов, и, имея опыт успешной разработки приложений для быстрого осуществления финансовых транзакций или для обмена разного рода информацией, эти люди считают, что старение всего лишь еще одна техническая задача, которую можно решить, взломав программный код жизни. Стремительный прогресс в цифровых технологиях сделал этих людей нетерпеливыми. Они привыкли к тому, что крупные прорывы происходят раз в два-три года, а порой и каждые два-три месяца, а потому недооценивают сложность проблемы старения. Они хотят «двигаться быстро и ломать преграды»[389]. Мы все знаем, как подобный подход отразился на социальных сетях, оказав такое влияние на социальную сплоченность и политический климат, какого мы двадцать лет назад не могли и представить. В настоящее время те же самые люди выпустили искусственный интеллект в мир, как джинна из бутылки, одновременно предупреждая нас, что он опасен. Можно лишь ужасаться столь легкомысленному отношению к таким сложным вещам, как старение и долголетие.

Эти технологические миллиардеры-энтузиасты по большей части мужчины средних лет (зачастую женатые на женщинах моложе себя), заработавшие свои деньги в ранней юности, довольные своим образом жизни и не готовые к тому, чтобы этот праздник когда-нибудь закончился. Когда они были молоды, они хотели стать богатыми[390], а став богатыми, хотят быть молодыми. Но молодость – это единственное, что они не могут купить, и потому неудивительно, что многие знаменитости, сколотившие миллиардные состояния на новых технологиях, – Илон Маск, Питер Тиль, Ларри Пейдж, Сергей Брин, Юрий Мильнер, Джефф Безос, Марк Цукерберг и другие – проявляют большой интерес к исследованиям в области борьбы со старением. И во многих случаях охотно их финансируют. Одним из ярких исключений является Билл Гейтс, который разумно полагает, что самым действенным способом повышения средней продолжительности жизни было и остается устранение вопиющего неравенства людей в области доступности здравоохранения.

Недавно настоящий фурор вызвало заявление компании Altos Labs, что она располагает инвестиционным фондом в несколько миллиардов долларов. Его основали Ричард Клаузнер и Ханс Бишоп при активном одобрении и финансовой поддержке Юрия Мильнера и еще нескольких состоятельных благотворителей, в основном из Калифорнии, среди которых упоминают Джеффа Безоса. Мильнер, гражданин Израиля родом из России, известный инвестор в технологическом секторе, давно интересуется естественными науками. Он основал одну из самых престижных премий – и определенно самую щедрую – международную научную премию за «прорыв в области медицины и биологии» (Breakthrough Prize in Life Sciences). Недавно Мильнер опубликовал книгу[391] под названием «Манифест "Эврика": миссия нашей цивилизации», в которой излагает некоторые свои размышления о старении. Частично его воззрения совпадают с идеологией трансгуманистов: результат эволюции разума и знание, накопленное человечеством, бесценны и не должны быть утрачены. Располагать лишь одним домом во Вселенной – великий риск, и потому нужно осваивать другие миры. Читая этот «манифест», я вдруг понял, почему Мильнер решил заняться проблемой старения. Космос огромен, и если к новому дому нам придется лететь сотни, если не тысячи лет, то хорошо было бы пережить это путешествие. В воззрениях Мильнера нет ничего особо нелогичного, но их отличают грандиозность и оптимизм, граничащий с высокомерием, – типичные для этой части технологического сообщества. Так или иначе, в 2022 г. Altos Labs была открыта с большой помпой. Одним махом она поймала в свои сети нескольких ярчайших светил в области борьбы со старением, переманила их с академических должностей, соблазнив огромными возможностями и зарплатами. Сегодня компания располагает кампусами в Северной и Южной Калифорнии (что естественно), а также в Англии, в Кембридже, неподалеку от моей лаборатории.

Когда новости об Altos Labs[392] только просочились в прессу, ее начали рекламировать как компанию, которая хочет победить смерть. Рик Клауснер, главный научный руководитель[393] и сопредседатель совета директоров Altos Labs, опроверг это и объявил, что цель компании – увеличить продолжительность здоровой жизни человека. На открытии кембриджского филиала он заявил: «Наша цель состоит в том, чтобы каждый[394] умирал молодым, прожив долгую жизнь». Клауснер и его коллеги также подчеркивают, что Altos Labs предлагает ученым самое широкое сотрудничество, позволяющее решать фундаментальные проблемы, что невозможно сделать в академических лабораториях, деятельность которых зависит от грантов. Я слышал, что компания стремится стать геронтологической версией Bell Labs – знаменитой частной коммерческой лаборатории в Нью-Джерси, где небольшие группы ученых, работая в обстановке, располагающей к тесному сотрудничеству, добиваются серьезных достижений в таких областях, как электроника (транзисторы), теория информации и лазерная физика.

Если миллиардеры хотят как можно быстрее найти лекарство от старости, многие ученые готовы им помочь. Немало действительно выдающихся ученых сегодня финансово зависят от индустрии омоложения и имеют собственные компании или просто являются нанятыми сотрудниками и консультантами. Само по себе это неплохо, но когда я вижу, как некоторые из них постоянно расхваливают свои разработки или перспективы своих компаний, то у меня возникает вопрос: а верят ли они сами в то, что говорят? Неужели они не понимают, какие сложные задачи, требующие комплексного подхода, перед ними стоят? Или, как говорил Эптон Синклер, дело просто в том, что «трудно заставить человека что-то понять, если ему платят за то, чтобы он этого не понимал»?

ИЗ ВСЕХ НЫНЕ ЖИВУЩИХ УЧЕНЫХ, упомянутых мной в этой книге, возможно, самый выдающийся – Майкл Холл, возглавлявший группу исследователей, открывшую TOR. Как-то он сказал мне: «Лет пятнадцать назад у меня был период, когда я много думал про TOR и старение, но затем меня отвратили от этой темы конференции по старению, на которые я ездил. Это был просто какой-то цирк: любительская наука и бродящие кругом фрики, выглядящие словно сам Отец Время. Впрочем, я думаю, с тех пор многое изменилось. Сейчас эта область стоит на твердой научной почве»[395].

Так что же изменилось? Прежде всего то, что геронтология из малопопулярной социальной науки, отвергаемой серьезными учеными-биологами, превратилась в одно из основных направлений естественно-научного поиска – отчасти из-за необходимости каким-то образом решить проблему стареющего населения в развитых странах, уже обретающую актуальность и во всем остальном мире. В результате сегодня мы гораздо лучше разбираемся в сложных биологических механизмах старения. Один из таких механизмов – репарация ДНК – является основополагающим для старения, но сейчас гораздо шире используется для борьбы с онкологическими заболеваниями, чем со старостью. И практически любой другой механизм старения также становится мишенью терапевтического воздействия, направленного на замедление или обращение старения вспять. Многие из них мы обсуждали на страницах этой книги в соответствующих разделах, но некоторые направления кажутся особенно перспективными – и, что закономерно, привлекают больше инвестиций.

Одним из таких наиболее перспективных подходов является предотвращение накопления с возрастом «плохих» белков и других молекул: либо путем их распознавания и удаления, либо с помощью замедления или изменения программы производства белков таким образом, чтобы организм сам мог справиться с этим балластом. Таким действием обладают препараты, имитирующие эффект сокращения калорийности рациона, а наиболее активно разрабатываются те из них, которые воздействуют на TOR, такие как рапамицин и его аналоги, а также другие, например лекарство от диабета метформин, механизм действия которого пока не до конца понятен. Другая область, в которой ведутся активные исследования, – это витаминоподобные предшественники НАД и другие питательные вещества, которые необходимо восполнять с возрастом. Есть препараты, нацеленные[396] на сенесцентные клетки – источник воспаления и сопутствующих ему проблем, а есть такие, которые направлены на выявление содержащихся в молодой крови белков, так или иначе замедляющих старение.

Наибольший интерес сегодня вызывает перспектива[397] репрограммирования клеток. В главе 10 вы уже читали о том, как ученые используют кратковременное воздействие факторов Яманаки на клетки, чтобы омолодить живой организм и минимизировать риск заболевания раком. Первые результаты этой методики оказались настолько многообещающими, что вокруг нее появилось огромное количество молодых высокотехнологичных компаний. Одна из них – Altos Labs, которая наняла в качестве консультанта самого Синъя Яманаку. Терапия стволовыми клетками уже тогда стала важной областью биотехнологии, поскольку открывала возможность регенерации поврежденных тканей и восстановления функций органов. У многих подобных компаний уже был опыт в репрограммировании и получении разных типов стволовых клеток, и сегодня эти предприятия влились в ряды торговцев молодостью. Впрочем, на терапию с помощью стволовых клеток пациенты охотнее соглашаются, когда лечатся от серьезных заболеваний, например для замены поврежденной после инфаркта сердечной мышцы или для восстановления клеток поджелудочной железы при диабете. В этих случаях польза значительно перевешивает риск. Пока неясно, когда можно ждать подобного соотношения в методах борьбы со старением – понятно, что планка безопасности и эффективности будет поднята очень высоко.

И это подводит нас к другой, более фундаментальной проблеме, связанной с исследованиями старения. Каким образом ученые могут определить, что новые методы эффективны? Как правило, для проверки любого нового лекарства или метода лечения в медицине проводятся рандомизированные клинические испытания. Пациентов делят на две группы, одни получают плацебо или стандартный препарат, который давно используется для лечения данного заболевания, а другие – экспериментальное лекарство, и, сравнивая состояние пациентов двух групп, врачи делают вывод о том, как действует новый препарат. Если речь идет об антивозрастной терапии, то нужно смотреть, продлевает ли средство жизнь и здоровье пациентов. Однако, чтобы это оценить, нужны многие годы. Столь долгое ожидание результатов затрудняет подбор добровольцев для участия в таких рандомизированных исследованиях.

В менеджменте, как и в науке, хорошо известно изречение: нельзя улучшить то, что невозможно измерить. В заявлении геронтологов, выступивших с критической оценкой чудес, обещанных индустрией омоложения, подчеркивалось, что процесс старения заметно варьирует от индивида к индивиду. «Несмотря на интенсивные исследования, ученые пока не смогли найти надежные способы измерить процессы, участвующие в старении, – многозначительно указывают авторы. – И потому любые утверждения, будто можно измерить или тем более каким-либо образом изменить биологический или "реальный" возраст человека, следует воспринимать как развлечение, а не науку»[398].

Эти слова отражали истину 20 лет назад, когда были написаны. Но сегодня у нас появляется все больше так называемых биомаркеров, хорошо коррелирующих с базовыми физиологическими процессами и вытекающими из них параметрами. Некоторые признаки возраста очевидны. Волосы у нас становятся тоньше и седеют, кожа сморщивается и теряет упругость, артерии сужаются и становятся более жесткими, а мозг… – словом, вы понимаете, о чем я говорю. Эти признаки субъективны и с трудом поддаются количественной оценке, однако, если подобрать для каждого из них поддающиеся измерению биомаркеры, это уже будет большим шагом вперед. Сегодня, кроме эпигенетических маркеров[399] в ДНК, таких как «часы метилирования Хорвата», о которых шла речь в главе 5, существуют различные маркеры – индикаторы воспаления, сенесценции клеток, уровня гормонов, метаболические и гематологические маркеры, а также маркеры, связанные с паттернами экспрессии генов в разных типах клеток. Таким образом, ученые, возможно, смогут оценить, оказывают ли их методы лечения какое-либо воздействие на процесс старения без пусть и не бесконечного, но определенно долгого ожидания результатов. Несмотря на то что индустрия омоложения сразу же начала использовать все эти биомаркеры и индикаторы старения, их физиологическая основа зачастую еще не вполне ясна, и существует лишь несколько исследований, в которых они сравниваются, для того чтобы выяснить, насколько хорошо они согласуются друг с другом.

Ученые, занимающиеся исследованиями старения, сталкиваются также с проблемами правового характера: обычно клинические испытания одобряются только в целях лечения заболеваний. В научной среде до сих пор идет дискуссия о том, считать ли старение нормальным жизненным процессом или болезнью. Традиционная точка зрения состоит в том, что неизбежное и происходящее с каждым вряд ли можно признать патологией. Разделяющие этот взгляд геронтологи утверждают, что старение есть результат накопленных с течением времени в организме молекулярных изменений, из-за которых он хуже функционирует и становится более подвержен заболеваниям. Таким образом, старение может быть причиной болезней, но само по себе не болезнь. Еще одно существенное различие заключается в том, что обычно можно точно определить, болен ли человек и когда началось заболевание. Но нет единого мнения о том, когда человек становится старым. Поэтому в последнем издании Международной классификации болезней, составляемой Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ), старение не упомянуто. В то время как многие представители геронтологического сообщества были разочарованы этим решением, другие приветствовали его, поскольку опасались, что квалификация старения как болезни может привести к неадекватному лечению – вместо того чтобы искать причину заболевания, врачи могут просто отмахнуться от него как от неизбежного спутника старости.

Тем не менее самым большим фактором риска развития многих заболеваний является именно возраст. Даже во время недавней пандемии COVID–19 вероятность летального исхода для заболевшего примерно удваивалась с каждыми 7–8 годами, так что у 80-летнего пациента вероятность смерти от ковида была примерно в 200 раз больше, чем у 20-летнего. Исходя из этого некоторые специалисты настаивают на том, что старость следует рассматривать как болезнь, которая проявляется по-разному: сюда относятся и диабет, и сердечно-сосудистые заболевания, и деменция или даже сниженная устойчивость к пневмонии или вирусным инфекциям. Разумеется, сегодня, когда на кону стоят миллиардные инвестиции в исследования, и часть геронтологического сообщества, и представители индустрии омоложения упорно лоббируют внесение старения в список болезней. До сих пор FDA с этим не согласно, но при этом одобрило клинические испытания лекарств от прогерии – болезни, при которой человек стареет раньше времени и в возрасте около 15 лет умирает. Еще более удивительно то, что в 2015 г. FDA одобрила программу TAME (Targeting Aging with Metformin) – проведение клинических испытаний по изучению действия метформина на процесс старения здоровых взрослых людей: вероятно, на чиновников повлиял тот факт, что метформин уже был одобрен для лечения диабета и по крайней мере некоторые данные свидетельствуют о его положительном эффекте. Но до тех пор, пока компании, продающие долголетие, не убедят FDA дать ход клиническим испытаниям препаратов для лечения «нормального» старения, им будет сложно проводить серьезные исследования с участием пациентов и придется использовать какие-то иные критерии, подтверждающие эффективность их методов.

БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ ГОВОРЯТ, что они боятся не столько смерти, сколько предваряющей ее долгой дряхлости. Едва ли не каждый согласится, что увеличить продолжительность здоровой жизни за счет сокращения того отрезка жизни, когда мы страдаем от недугов, вызванных старостью, – достойная цель. Джеймс Фриз в 1980 г. назвал[400] это «сокращением периода заболеваемости» (compression of morbidity). Или, как выразился Клауснер, мы должны умирать молодыми, прожив долгую жизнь. Концепция сокращения периода повышенной заболеваемости в старости опирается на два допущения: что мы сможем повлиять на процесс старения и отодвинуть начало возрастных болезней и что продолжительность жизни жестко фиксирована. Первое, конечно же, является целью многих исследований в области борьбы со старением.

В то же время по поводу второго допущения споры продолжаются. За последние 100 лет ожидаемая продолжительность жизни увеличилась в основном за счет снижения младенческой смертности. Вместе с тем в последние десятилетия были достигнуты серьезные успехи в лечении заболеваний, наступающих с возрастом, в том числе таких, как диабет, сердечно-сосудистые и онкологические заболевания. Эти успехи закономерно сказались на продолжительности жизни. Обри де Грей убедительно показал, что геронтологическое сообщество проявляет лицемерие, отрицая возможность продления жизни: лечение причин старения неизбежно удлиняет человеческий век, а сокращение периода повышенной заболеваемости остается лишь «прекрасной мечтой»[401]. Даже соглашаясь, что нынешний естественный предел человеческой жизни около 120 лет, его причины нам не совсем понятны, если не считать смутного представления о некоем общем нарушении нашей сложной биологии, приводящем к нежизнеспособности организма в целом. Для сокращения периода возрастных болезней, как указывает де Грей, потребуется устранить многие причины старения или ослабить их действие, в то же время намеренно не затрагивая причин одряхления, которые в итоге нас и убивают. И даже Стивен Остед, чьи взгляды гораздо ближе к мнению большей части геронтологического сообщества, чем у де Грея, заключил знаменитое пари с Джеем Ольшански, утверждая, что благодаря успехам антивозрастной медицины кто-то из людей, родившихся в 2000 г., непременно проживет более 150 лет.

Как бы то ни было, по данным[402] Национальной статистической службы Великобритании, вместо того чтобы «сжать» период возрастных болезней, успехи в их лечении привели к обратному эффекту: статистика показывает, что число лет, которые мы проживаем, страдая четырьмя или более заболеваниями, стало не меньше, а даже несколько больше по отношению к общей продолжительности жизни. О том же свидетельствуют и данные, приведенные в докладе ООН[403], посвященном общемировым тенденциям: его авторы делают вывод, что как продолжительность жизни, так и период нетрудоспособности выросли, но число дней, которые мы проживаем, страдая от возрастных болезней, при этом не уменьшилось. Иными словами, мы живем все дольше и, возможно, больше при этом страдаем от болезней.

Возможно ли вообще сокращение периода возрастных болезней? Услышав об этой концепции впервые, я счел ее абсурдной: если человек «молод» в том смысле, который в это слово вкладывает Клауснер, – то есть здоров, – что может заставить его внезапно лишиться здоровья и умереть? Это как если бы безупречно работающая машина внезапно развалилась на части. Сам Джеймс Фрайз в оригинальной статье (1980), посвященной этой гипотезе, сравнивал ее с описанием одноконного экипажа из поэмы Оливера Уэнделла Холмса «Шедевр дьякона, или Чудесный одноконный экипаж» (The Deacon's Masterpiece or, the Wonderful "One-Hoss Shay", 1858), где легкая повозка была построена так безупречно, что все ее части были одинаково надежными и долговечными. Ее хозяин-священник с удовольствием разъезжал[404] на ней, пока в один момент она не развалилась на части прямо под ним – «как лопнувший пузырь» – и бедняга не рухнул в дорожную пыль.

Существуют животные, всю жизнь сохраняющие здоровье и бодрость и размножающиеся до самой смерти. Стивен Остед в книге «Зоопарк Мафусаила» описывает альбатроса, который несколько десятилетий прожил в безупречном здравии, пока не умер. Однако конец альбатроса явно не та смерть, которую мы бы себе могли пожелать: нам бы хотелось, будучи абсолютно здоровыми, мирно скончаться во сне в возрасте за 100 лет. В дикой природе жизнь жестока и беспощадна. Птица, вероятно, достигла того порога, за которым уже не могла совершать дальние полеты, и на пути к земле, обессилев, упала в море либо стала добычей хищника. Подобно ей, наши предки – охотники и собиратели, скорее всего, недолго страдали от болезней, свойственных старости: тех, кто уже был не слишком здоров и вынослив, ждала смерть от голода и болезней, от когтей хищника или от рук других людей. Период возрастных болезней у наших предков был предельно «сжат», но это не совсем то «сжатие», к которому стремится большинство из нас. Если бы сокращение этого периода было единственной нашей целью, мы могли бы при желании довести его до полного нуля. В классической антиутопии Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» (Brave New World, 1932) абсолютно здоровые люди в назначенный час отправляются на эвтаназию. Неясно, сколько людей согласились бы жить в таком мире, особенно если о времени сжатия нас не спрашивают. Перед лицом долгих лет немощи некоторые люди, наверное, примирились бы и с такой перспективой, но кто захочет умирать абсолютно здоровым? Я не думаю, что эти примеры отражают истинное сокращение периода возрастных болезней, ведь внезапная смерть здорового во всех отношениях существа происходит, скорее всего, в результате действия неблагоприятного внешнего фактора.

Но как бы безотрадно все это ни выглядело, все же есть некоторая надежда на то, что реальное сжатие периода повышенной заболеваемости и в самом деле возможно. Томас Перлс[405], изучавший столетних долгожителей Новой Англии, отмечает, что, хотя число таких людей в последние десятилетия растет, число достигших 105 и 110 лет не увеличивается и остается ничтожно малым. Это несколько противоречит нашим ожиданиям на фоне сегодняшних успехов медицины и роста продолжительности жизни населения. Многие люди, достигшие 100 лет, и впрямь необычайно долго живут в добром здравии, но около 40 % приобретают возрастные болезни еще до наступления 80-летия. При этом те, кто дожили до 110, оставались здоровыми практически всю жизнь. И уже с приближением к естественному пределу человеческого века, 120 годам, они, подобно той одноконной коляске, переживали стремительное необратимое ухудшение всех функций организма и умирали. Это, видимо, подтверждает[406] ограниченность человеческой жизни, а долгожителям просто удается максимально сократить период возрастных болезней и приблизиться к рекордной для нашего вида отметке.

Может быть, изучив генетические особенности, метаболизм и образ жизни этих людей, мы поймем, что именно следует делать, чтобы оставаться в добром здравии до самых последних дней. Возможно, долголетие обеспечивают сотни небольших трудноуловимых генетических изменений, а волшебной комбинации генов, позволяющих жить очень долго, просто не существует. Кроме того, хотя ученым удалось выделить отдельные гены, способствующие увеличению продолжительности жизни в определенных, полностью искусственных условиях, мы знаем, что в природе черви и мухи с такими генами не смогли бы выдержать конкуренцию с обычными животными, поскольку эти мутации оказываются вредными в отношении адаптивных признаков. Подобным же образом вариант[407] гена APOE, непропорционально часто встречающийся у долгожителей и, как предполагается, предупреждающий развитие болезни Альцгеймера, одновременно повышает риск метастатического рака и вероятность летального исхода у заболевших COVID–19. Такие результаты способны отрезвить самых пылких мечтателей, собирающихся использовать будущие достижения в генной инженерии для создания людей с необыкновенно долгой продолжительностью жизни. Генетические вариации, связанные с долголетием, могут сделать нас уязвимыми и другими – самыми непредсказуемыми способами.

В любом случае даже сверхдолгожители вряд ли так же хорошо себя чувствуют, как в 25 лет, и уж точно не выглядят молодыми людьми. Во многих отношениях они все же постарели и неуклонно становятся все более слабыми и уязвимыми. Как я упоминал выше, Жанна Кальман незадолго до смерти практически ослепла и оглохла. В общем, вопрос о том, как определить здоровье или отсутствие заболеваемости, нуждается в более детальном рассмотрении.

Теоретически несложно дать определение смертности, однако период повышенной заболеваемости – куда более запутанное понятие. Его можно определить по наличию болезни, но со многими хроническими заболеваниями, например с диабетом, повышенным артериальным давлением или атеросклерозом, человек, если принимает лекарства, может вести абсолютно нормальную и приятную жизнь. Я, например, принимаю препараты, помогающие справиться с высоким уровнем холестерина и повышенным артериальным давлением: и то и другое считают хроническим заболеванием, но я могу делать почти все, что мне нравится, в том числе гулять по лесу и ездить на велосипеде. Если период повышенной заболеваемости определять просто числом диагнозов, мы не получим объективного ответа, здоров ли человек или немощен, недееспособен и страдает от болезней. Необходимо тщательно изучать статистику заболеваемости в пожилом возрасте.

Сегодня борьба со старением принимает самые разные формы. На одном конце спектра небольшое, но весьма громогласное меньшинство, включающее как известных ученых, так и инвесторов, которое хочет полностью победить саму смерть. У этих людей много последователей, если не сказать фанатиков, и я подозреваю, что тех, кто мечтает о том же, в мире гораздо больше, только они стесняются открыто в этом признаваться. На другом конце – специалисты, которые занимаются исключительно лечением возрастных болезней, используя все современные знания об их многообразных причинах. Все остальные, и их большинство, хотят просто бороться со старением как таковым и сократить период повышенной заболеваемости, чтобы люди оставались здоровыми до самых преклонных лет.

В настоящее время в исследование старения вкладываются огромные средства – как правительствами, так и частными коммерческими компаниями. Через 10–20 лет мы будем точно знать, насколько эти исследования окажутся успешными. Если мы преуспеем хотя бы частично, это может иметь весьма серьезные и непредсказуемые последствия для общества. Итак, давайте рассмотрим, какими же могут быть некоторые из них.