Анна Остроумова-Лебедева за работой. 1930-е
Фотобумага матовая, фотопечать. Государственный музей истории Санкт-Петербурга
«Ильи Ефимовича нет-с! Извините, барышня».
Дверь захлопнулась прямо перед ее носом. Стоя на узенькой служебной лестнице Императорской Академии художеств с папкой рисунков наперевес, Аня продолжала слышать из-за закрытой двери голоса сокурсников и рокочущий бас Репина. Его нет. Понятно. Для нее — его нет дома… Так что же — всё зря? Поступление в Академию, всего во втором наборе студенток, годы учебы в мастерской у Репина, месяцы обучения во Франции — все пропало? И теперь из-за какого-то нелепого недопонимания она не сможет защитить диплом и выпуститься?
Почувствовав, что ноги в коленях слабеют, Аня присела на подоконник. Вот, значит, как бывает. Перед ней пронеслись события прошлой осени, как будто это было вчера. Вот Репин провожает ее на учебу в Париж: «Вы разберетесь там во всем, уверен. Главное, не оставляйте живопись. Знаю я женщин — выйдут замуж и забывают об искусстве. Прошу вас серьезно: не забывайте живопись!»
Вот родители прощаются с ней на Варшавском вокзале. Роскошный поезд «Норд-экспресс» домчал до Берлина, пересадка — и перед ней, как красавица на холсте, раскинулся Париж. О Париж! Серебристо-серый камень, изысканные витрины магазинов, огни театров и кафе, но главное — музеи, галереи, бесконечные лавки с эстампами и гравюрами, выставки и академии, куда может прийти каждый — и каждая.
Никогда еще она не чувствовала себя такой свободной! Снимая дешевенькую квартирку напополам с подругой, занимаясь с утра до вечера рисунком и живописью, бегая из одной студии в другую, из одного музея в другой по зимнему, звонкому от мороза городу, Анна была невероятно счастлива. Наконец-то она вновь ощутила вкус к жизни и вкус к живописи.
Предыдущий год в петербургской Академии художеств дался ей очень трудно, она чувствовала себя словно в ловушке. Когда-то девушка бредила поступлением в Академию, а теперь ее преследовало ощущение разочарования. То, что мечталось выразить на холсте, никак не давалось, чего-то не хватало — чего-то, что не смог ей дать Репин, а тем более не могли другие профессора, гораздо более консервативные.
Репин — прекрасный живописец. Все они, студенты и студентки, затаив дыхание, следили, как Илья Ефимович брал в руки кисти и творил волшебство. Он виртуозно работал сам, но, увы, преподавателем был неровным. Хвалил сегодня то, за что вчера ругал, а главное — не мог объяснить основы технического мастерства для тех, кто не был так же, как он, подкован в живописи. Анна возносилась в небеса, когда Репин был благосклонен, но стоило ей попробовать начать собственную работу, как она тонула в мелочах, так и не добираясь до сути, и бросала начатые холсты. Дошло до того, что стала даже задумываться — не покончить ли с рисованием навсегда.
Навсегда. Глухое, как могильный камень, слово. Казалось, то, о чем она мечтала с самого детства, забравшись с ногами на старинный кожаный диван в папином кабинете, так и останется недосягаемым. Творить, созидать, дать людям что-то новое, оставить свой след в этой жизни — эти масштабные мечты, заставлявшие десятилетнюю девочку воспарить над диваном и забыть о времени, заставлявшие ее же постарше биться над этюдами вместо того, чтобы ехать танцевать на балу, днями и ночами готовиться к поступлению в Академию, когда в Анну никто не верил, — неужто она их предаст?
Джеймс Уистлер — вот кто вернул ее к жизни. Забавно, что этот американский живописец, уже давно осевший в Париже и добившийся здесь международной известности, в детстве несколько лет прожил в России, в ее родном Петербурге, и даже учился в Академии художеств. В России в железнодорожной компании работал его отец. А теперь вот она проделала обратный путь, из Петербурга до Парижа, чтобы именно в студии Уистлера получить наконец ответы на свои вопросы.
Как он разгромил ее первый этюд! Сейчас Ане смешно, но тогда она была обескуражена. Как это — она ничего не знает? А как же годы обучения в Центральном училище технического рисования барона А. Л. Штиглица, а потом у самого Репина? Но ведь она и приехала сюда за знаниями! Терпеливо и постепенно девушка начала все сначала. Выбрать краски для будущего этюда, положить их на палитру в строго определенном порядке, подготовить все оттенки — и лишь затем приступать к холсту… Скоро, очень скоро строгий Уистлер стал хвалить ее работы, и она в письмах домой к родителям радостно рассказывала о своих успехах.
А потом — случилось то, от чего у нее до сих пор болело сердце. Когда настал срок ехать домой, Уистлер предложил ей сопровождать его в Америку и продолжить обучение там! Сказал, что она очень талантлива и он обещает ей еще больший прогресс, потому что пока она мало работала под его руководством. Но… Америка так далеко! И Анна знала, что средств на такую дорогую поездку в семье нет. Отец трудился всю жизнь, но шестеро детей и задача дать каждому и каждой образование была тяжелым бременем. Честно говоря, чудо уже то, что она смогла приехать сюда, во Францию. Анна экономила на всем, считала каждый франк, чтобы на сохраненные деньги еще поездить по Европе, посмотреть Италию, побывать в музеях, увидеть классику в подлинниках. Уистлеру она отказала, не объяснив настоящей причины. Нью-Йорк так и остался недосягаемой мечтой.
Но было в Париже еще и многое, кроме учебы, — точнее, того, что учебой не являлось, но словно раскрыло ей глаза, позволило взглянуть на искусство и даже на жизнь по-новому. Все это благодаря Шуре, Аде, Жене, Льву, Косте и всей их компании. Они приняли Анну как родную. Несмотря на то что по уровню знаний она чувствовала себя среди них на правах первоклассницы, никто не упрекал ее. Незаметно, день за днем, бывая с Шурой Бенуа то в лавке с эстампами, то в музее, то в загородной поездке, слушая его комментарии, задавая вопросы, Остроумова словно проходила курс истории искусства, от Древней Японии до нашего времени.
Кружок «Мира искусства» собирался у Бенуа ежедневно, и я влилась в эту жизнь, полную споров, разговоров и дружеских шуток. Вместе мы ходили в Национальную библиотеку, рылись в ящиках старьевщиков на набережной Сены или ездили в Версаль. И все они — и Бакст, и Бенуа, и Сомов, и Нувель, и другие, — все поддерживали мои опыты в гравюре.
Гравюра. Какое сладкое чувство под ложечкой испытываешь, глядя на гладкую, чистую поверхность доски. Я вырезала по дереву с детства. Просто повторяла какие-то картинки из журналов. Почему-то это занятие меня успокаивало, и мама не запрещала мне мою забаву. Может, поэтому у меня такая твердая рука. Матэ, бессменный преподаватель по гравюре, от которого я так долго бегала, сразу сказал, что не видел еще никого с такой постановкой руки. Резать мне нетрудно, но вот вопрос — что?
Повторять чужие картины, подробно, мелкими штрихами создавая тени и полутени, всегда было скучно. Именно поэтому я и сбегала несколько раз от бедного Василия Васильевича Матэ — сначала в училище Штиглица, потом уже в Академию. Позже увидела гравюры, которые меня по-настоящему вдохновили. Уго да Карпи и другие итальянцы, великий Дюрер. А тут, в Париже, меня захватили в плен японцы: Хокусай, Хиросиге и другие мастера. Уистлер тоже был от них без ума. Бенуа, Сомов и остальные соревновались — кому удастся купить у антикваров японскую гравюру понеобычнее. Я мало работала сама по гравюре тогда в Париже, но очень многое узнала.
И уже летом, когда вернулась домой и начала работать сама, меня ждал подарок. 13 июня 1899 года я записала в дневнике, что нашла себя. Наверное, сумасшедшие полгода в Париже и подарили мне это озарение. Я ясно увидела свой путь — он был вырезан на деревянной доске, строго и чисто. Я мечтала о том, как заново открою гравюру и сделаю ее свежей и неожиданной, как у японцев. Все, что вижу вокруг, я мысленно вырезала ножом, перенося на гравюру. Птицу на небе, сосенки, дорогу, уходящую вдаль. Внутри меня пели линии, они просились наружу, ясные и простые, избавленные от наносных штрихов и прочей шелухи. Они хотели сами рассказать свою историю, выразить невыразимое, подарить радость.
Первая же моя гравюра, сделанная после этого, понравилась Бенуа и Дягилеву, и они предложили мне работать для их журнала «Мир искусства». Я делаю гравюру по рисунку Лансере, но делаю так, как хочу. И вот итог: стою здесь на лестнице перед закрытой дверью своего профессора и не знаю, что делать. Откуда же мне было знать, что Репин и Дягилев со всем кружком мирискусников стали врагами? Как могла я представить, что Илья Ефимович и меня сразу запишет во враги?! Вдруг я ощутила, что сижу, не двигаясь, на подоконнике неизвестно сколько времени. Затекли руки, плечи, шея.
Что мне делать? Говорить с Репиным бессмысленно. Идти к другому профессору — никто не захочет меня взять против его воли, да и я не хотела бы ни к кому идти. Можно было бы вообще оставить всю эту затею и не защищать диплома, но ведь мне остался всего год, это очень обидно — положить столько сил и не получить звание! Я и не думала бросать живопись, хотя гравюра меня захватила полностью. Что же делать, как поступить?
В глубине души я уже знала. Но было трудно решиться и сказать себе это. Ведь пути обратно не будет. Не только из-за Репина, нет. Я знала себя: я сама не захочу вернуться назад.
Встряхнув головой, словно соглашаясь с кем-то, Анна Петровна Остроумова встала с подоконника, подхватила сверток со своими рисунками и этюдами и направилась в мастерскую к профессору Академии художеств Василию Матэ. Она рассказала ему обо всем и попросила взять ее на диплом. Матэ согласился.
Через год Аня защитила диплом по гравюре. Ее сокурсники так и не узнали, почему она вышла из мастерской, и не понимали как ее решения, так и в целом увлечения гравюрой.
Репин не здоровался и не общался с Остроумовой 12 лет…
Кто знает, не будь этой ссоры, решилась бы Анна так бесповоротно посвятить себя гравюре или долго бы еще выбирала между резцом и кистью. На стороне гравюры была и физиология: ведь однажды, надышавшись испарениями масляных красок и растворителей, художница обнаружила у себя аллергию. И в дальнейшем ей пришлось в основном заниматься графикой, оставив масло в прошлом. Когда хотелось писать, а не вырезать, Остроумова бралась за акварель и в этой технике тоже достигла больших высот. Но гравюра стала ее настоящей любовью и делом всей жизни.
Конфликт с Репиным оказался не последним препятствием на пути. Остроумовой пришлось много лет доказывать окружающим, что гравюра — полноценный отдельный жанр искусства, что художница имеет право получать за свою работу достойные деньги, что она вообще может работать (даже в начале XX века это казалось чем-то неприличным для девушки из хорошей семьи). К счастью, Анне повезло с соратниками из объединения «Мир искусства», которые сразу разглядели ее талант, поверили, поддержали заказами.
Такое же понимание и поддержку она всегда получала от своего мужа химика Сергея Лебедева. Да, Репин был прав, и голоса многих художниц, которые долго и трудно получали образование в XIX веке (да и сейчас, что уж говорить!), затихают после того, как у них появляется семья, и объективных причин тому очень много. Немногим удается сочетать полноценную профессиональную самореализацию с семейной жизнью. Это всегда итог компромиссов и уловок, опыта и уступок, которые невозможно перенести в другую семью, с другими условиями. Но Анне повезло.
История их любви драматична: на тот момент, когда они поняли, что любят друг друга, Лебедев был женат. Им пришлось ждать его развода два года, скрывая свои чувства. К тому же художница сомневалась — не помешает ли работе семейная жизнь. Вот душераздирающая цитата на эту тему (свои записки Анна составила на основе дневников, которые вела всю жизнь):
«Меня мучает мысль о моем будущем — смогу ли я работать? Мои гравюры! Мое искусство! Здесь собственного желания мало. Энергии и настойчивости мало. Главное — как сложатся обстоятельства моей замужней жизни. Если придется бросить искусство, тогда мне погибель. Ничто меня не утешит — ни муж, ни дети, ничто. Для того чтобы я была спокойна и довольна, не работая в искусстве, во мне должно умереть три четверти моей души. И тогда, может быть, я спокойно буду проходить мой жизненный круг в моей семье. Но я буду калекой. Этого я не смогу скрыть от моего будущего мужа, и это будет достаточной для него причиной чувствовать себя несчастным»[41].
К счастью, отношения Анны и Сергея стали по-настоящему партнерскими. Остроумова с юмором повествует, что не умела готовить и вообще заботиться о хозяйственных вопросах, когда они поженились. Но никогда речь не шла о том, чтобы художница не занималась своим искусством. Она очень трогательно рассказывает, как муж-ученый летом помогал ей носить доски, мольберт и прочие приспособления для пленэра, когда у нее был горячий сезон. А она, в свою очередь, поддерживала его зимой, принося обеды, когда он задерживался допоздна в лаборатории, работая над опытами по созданию синтетического каучука. Более того, в речи на юбилее научной деятельности Лебедев отметил, что именно на гравюрах жены научился красоте и лаконичности выражений для своей научной работы.
Позже Анна переживет смерть любимого мужа, переживет войну и блокаду в любимом Петербурге — Ленинграде, переживет голод и обстрелы — все так же ежедневно работая…
«С ранних лет у меня бывали припадки уныния, меланхолии и депрессии… Меня мучили неразрешимые вопросы. Мне не хотелось жить. Казалось, что я ни к чему не способна! Что у меня ничего не выйдет из моего рисования, что у меня нет способностей, нет дарования… Моя мечта была, чтобы после моей смерти что-нибудь от меня осталось людям. Какой-нибудь след. И для этого я была способна принести любые жертвы… Когда я рассказывала об этом маме, она говорила:
— Выйдешь замуж, будут дети, вот тебе и след. Они вместо тебя будут жить.
— Это не то! Я сама хочу жить после смерти. Я, сама я! Как вы все этого не понимаете!»[42]
Этот крик «Я, сама я!» стоит у меня в ушах. Как будто бы это крик всех женщин во все времена. На самом деле, наверное, не всех мучит такое острое желание, как терзало Остроумову, но само это стремление за пределы своего собственного бытия делает ее очень современной и близкой. Как будто она моя сестра, моя подруга и между нами нет целого века. Не стремясь к эмансипации, в своих жизненных целях она опередила свое время.
Хрупкая, небольшого роста девушка сидит на стульчике для пленэра. В руках у нее не альбом и не кисти; она держит доску и резец и острым лезвием вынимает древесину, оставляя на доске понятную пока только ей самой паутину линий. Изображение будет затем напечатано на бумаге, и, значит, сейчас художница вырезает его зеркально. Резцы для гравюры остро наточены, а дерево, хотя и мягкое, липовое, требует усилий, чтобы снять слой. Работа эта не из простых, нужны и сила, и ловкость, чтобы не порезаться, и точность, потому что исправить ошибку невозможно, придется начинать все заново. А если речь идет о цветной гравюре, то все, что одного цвета, должно быть вырезано на одной доске, — сколько цветов предполагается на финальном изображении, столько и досок нужно изготовить (не считая цвета самой бумаги). А при печати все эти цветные оттиски должны идеально совпасть на одном листе, не сдвинувшись ни на миллиметр. Словом, помимо того, чтобы быть художником, гравер должен быть еще и мастером, филигранно владеющим сложной техникой.
«Я никогда не любила лишних слов и жестов. Меня особенно интересовала линия как таковая. Линия, в которую слиты многие линии. Линия как синтез, но полная силы и движения. Линия, проведенная по линейке… — мертвая линия, но линия, проведенная рукой, должна в каждой своей точке жить, и петь, и являть собой наиболее лаконичный и выразительный способ воплощения художественного образа, — пишет Остроумова уже на склоне лет. — И я задумала линию подчинить гравюре, ее технике и ее материалу. Графики как искусства в России в то время не существовало… Упрощение и стиль, вот о чем я думала больше всего»[43].
Анна Остроумова-Лебедева. «Аллея в Царском». 1905
Ксилография цветная. Государственный Русский музей
Виды Петербурга, запечатленные Остроумовой, выглядят такими классическими, словно существовали всегда. Кажется, они въелись в ДНК каждого петербуржца. Вот колонны биржи, а за ними зелень на стрелке Васильевского острова и, как укол в сердце, взметнувшийся в небо шпиль Петропавловки. Вот взгляд художницы сместился, и в центре гравюры ростральная колонна, а за ней — роскошный профиль Эрмитажа. Вот грифоны Банковского моста, Медный всадник, арка Новой Голландии или крупно взятый фасад Адмиралтейства — черные стволы деревьев и кудрявый снег, как праздничные новогодние гирлянды, украшающие зимний город. На воде качаются лодки, как и сто, и двести лет назад.
Анна Остроумова-Лебедева. «Ленинград. Летний сад зимой». 1925
Бумага, литография цветная. Государственный Русский музей
Анна Остроумова-Лебедева. «Крюков канал». 1910
Бумага, ксилография. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина
Всё на своих местах: колонны, скульптуры, здания, мосты. Это вечный Петербург, надмирный, горний, поэтому практически пустой, разве что иногда видны вдали чьи-то силуэты — не люди даже, но знаки людей. При минимуме средств — максимум выразительности, вот рецепт работ Анны Остроумовой. Но таким — строгим, лаконичным, величественным — видели Санкт-Петербург не всегда. Таким увидела его она, эта девушка в пенсне, в смешной шляпке, девушка с несгибаемым характером, которая смогла доказать, что имеет право изображать его так и только так. И мы верим ей.
Анна Остроумова-Лебедева. «Перспектива Невы». 1910
Бумага, ксилография. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина
В конце жизни Анна Остроумова-Лебедева достигла признания — стала народным художником РСФСР, действительным членом Академии художеств, провела персональную выставку в Русском музее. Но в родном городе память о ней никак не отмечена. Судьба ее сложилась гораздо более благополучно, чем у многих других художниц — тех, кто занимался более авангардным искусством, на которое был наложен негласный запрет, тех, кто был репрессирован из-за своего происхождения или круга общения и потом на весь советский период исчез из поля зрения искусствоведов. Она активно работала, преподавала, участвовала в выставках, издала воспоминания — возможно, отчасти благодаря мужу, чье изобретение оказалось полезным советской власти. И все-таки на мемориальной доске по их последнему с мужем адресу значится только имя выдающегося ученого Сергея Лебедева. В честь него названа и улица, на которой находится дом…
Немного найдется художников, которые в одиночку перевернули целый жанр в искусстве. Среди женщин таких еще меньше. Анна Остроумова-Лебедева — уникальный пример. После нее в России появилась деревянная гравюра как жанр графического искусства, а не просто средство тиражирования своих и чужих работ. Она разработала технику многоцветной деревянной гравюры, неизвестную до нее в России. Я надеюсь, что в Петербурге однажды откроют ее музей, в котором мы сможем наслаждаться элегантными линиями ее гравюр.
Литература
Бенуа А. Н. Мои воспоминания. — М., 1980.
Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки: В 3 т. — М.: Центрполиграф, 2003.
Остроумова-Лебедева — художник и коллекционер. Каталог выставки Русского музея. — СПб., 2016.
Пиотровский К. Б. Лебедев в Петербурге — Петрограде — Ленинграде. — Л., 1986.