Портрет А. С. Голубкиной в возрасте 18 лет. Начало 1880-х

Фотобумага, картон, фотопечать. Государственный музей-заповедник «Зарайский кремль»

Вы думаете, что глина — это грязь? Бедные люди! Глина — основа всего. Она мягкая, шелковистая, пластичная. Она может стать всем. Она свободна. И для работы с нею нужны только руки. Ты можешь быть бедняком, но накопать глины ничего не стоит — и ты уже творец. Мы так же созданы Творцом из глины. И превратимся потом в нее же…

Когда в детстве мне удавалось поиграть с глиной на огороде, это были мои самые счастливые моменты. Матушка сердилась, ведь работы всегда было много. А я леплю фигурки! Что тут сделаешь. Покричит иногда, порой вздохнет. Я отложу лепку и опять за работу. Нужно сажать или убирать, пропалывать или поливать, а потом ехать на рынок — у огородников дел всегда невпроворот. Только зимой можно было отдохнуть немного, а с весны по осень не разгибались.

Но я не переставала лепить, и рисовать, и читать. Брату вот очень завидовала, ведь его в школу отдали. Он мужчина, ему профессию получать. А я — что́ я… я ему просто помогала немного задания делать, для реального училища. Это было так интересно! Жаль, что тогда, девочкой, поучиться мне так и не удалось. Какие-то обрывки хватала, что успевалось. Зато потом, когда дорвалась, было жалко каждой минуточки, каждой копеечки, чтобы не потратить ее зря. Некогда. Времени у меня мало. Я ж переростком пришла в ваши там академии поступать. Нужно было сразу самую суть ухватить и дальше идти, вперед, туда, куда хочется. Не было возможности рассусоливать, ждать или разные политесы разводить, как другие барышни.

Барышня! Слово-то какое смешное. Точно не про меня. Я — скульптор. У меня глина под ногтями и пальцы в заусенцах. Я ношу мешки по три пуда и ворочаю каменные глыбы. Работаю долотом и резцом. Мне некогда размышлять о нарядах и прическах, а также о том, что́ обо мне подумают другие. Я не знаю, хватит ли у меня денег на то, чтобы завтра поесть, поэтому каждый кусок хлеба для меня и каждая полушка — подарок и возможность сделать следующий шаг. Моей мамаше очень трудно помогать мне, она осталась там, работать на огороде, выращивать капусту, и я не имею права тут, в столицах, впустую по улице гулять.

Да и не люблю я все это. Болтовню, нужные знакомства, фальшивые улыбки, обещания, которые уже через пять минут никто не вспомнит. Неужто самим не противно так жить? Я лучше вернусь в родной Зарайск и буду снова землю вскапывать, чем позволю себе врать ради красного словца или тем более ради денег. Земля всегда прокормит. Земле не соврешь. Жить в избе, топить печь, выращивать овощи, ухаживать за животными, вставать вместе с солнцем, подчиняясь его ритму, — куда более похоже на жизнь художника, чем вы думаете. Ведь ты окружен природой, и тебе не нужно придумывать искусственные источники вдохновения. Оно окружает тебя и питает жизнь. Изгибы ветвей, сочная влажность вспаханной земли, обросший мхом пень в лесу, отблески света в луже и форма облаков — все может стать твоей моделью, если ты это любишь и видишь.

Я не должна была заниматься искусством, все было против этого. И я не могла им не заниматься, ведь оно было моим языком. Мои пальцы любят чувствовать глину, я вижу образ в том, что пока является бесформенной грудой материала. Я точно знаю, чем это станет. И чтобы добиться этого, я прошла через многих учителей, которые пытались сделать меня не тем, кто я есть. Они не смогли изменить меня. Только я сама знаю, кто я и кем я стану. Я, Анна Голубкина.

Анне Голубкиной во многом не повезло. Она родилась женщиной с несгибаемым характером и не признавала компромиссов. Очень долго искала себя, потом искала подходящего учителя, меняя академии как перчатки. Чуть не сошла с ума от какой-то темной любовной истории (просто несчастная любовь или что-то более страшное — вряд ли мы узнаем). Так и не нашла своего человека после этого. Не умела копить деньги, все раздавала другим — родным, нуждающимся, фактически так и проведя жизнь в бедности. Или на самом деле это все — везение? Вряд ли она добилась бы своего, будь она менее непреклонной, вряд ли смогла бы учиться дальше, ездить в командировки за границу, если бы счастливо вышла замуж и появились дети… Вряд ли стала бы тем человеком, каким стала, если бы деньги ее интересовали больше, чем творческие поиски. Это как будто женский русский вариант Винсента Ван Гога — некоторые моменты судеб очень похожи.

Давайте пойдем с самого начала. Представьте себе провинциальный городок Зарайск в Рязанской губернии. Семья староверов занимается фермерским бизнесом, как мы бы сейчас сказали, а тогда говорили — огородничеством: выращивает овощи на продажу. Дед Анны сам выкупил себя из крепостных, и теперь Голубкины считаются мещанами. Анну вырастили дед с матерью, поскольку отец умер очень рано, оставив пятерых детей. Шансы девочки стать художницей и в принципе выехать из провинциального города были равны нулю. Женщины в таких условиях в то время почти никогда не получали образование. Семье приходилось выживать — из всех детей учился в школе только один из братьев Анны. Она росла в атмосфере дома, где все, независимо от возраста, работали, чтобы прокормиться. При этом семья была с твердыми принципами (староверы!): говорить правду, держать слово, жить честно. Став скульптором, Анна этим принципам не изменяла. Ее родные, ее дом всегда были для нее главными. И они, в свою очередь, поддерживали Анну, иначе мечта девушки не смогла бы осуществиться.

Анне всегда хотелось чего-то большего. Она тянулась дальше, за горизонт. Познакомившись с семьей учителя математики Александра Глаголева, приехавшего работать в Зарайск, стала просить у него книги, обсуждать их, задавать вопросы, спорить. Ее интересовало все: от астрономии до толстовской теории непротивления злу насилием. Девочка с детства лепила и рисовала, но вовсе не собиралась заниматься творчеством профессионально. Сначала думала стать учительницей — тогда это был один из немногих возможных путей самореализации для женщин (учительницей сперва пыталась стать и Елена Поленова). Но слишком большие пробелы были у Анны в образовании — самостоятельно подготовиться и сдать экзамены на учительницу у нее не получалось.

Анна Голубкина. «Дед (Поликарп Сидорович Голубкин)». 1887

Гипс тонированный. Государственное бюджетное учреждение культуры Рязанской области «Рязанский государственный областной художественный музей им. И. П. Пожалостина». Фото: Абрам Штеренберг / РИА Новости / Россия сегодня

Одна из ранних больших скульптурных работ Голубкиной, которая к тому же сохранилась, — сделанный в 1887 году бюст деда Поликарпа Сидоровича. Она лепила его по памяти: длинная борода, высокий лоб, породистый нос с горбинкой. Деда она очень любила и уважала. Знавшие его говорили, что он вышел как живой. Между тем тогда Анна не то что еще нигде не училась — она даже не видела настоящих скульптур, только фотографии в иллюстрированных журналах.

Наконец, решившись, девушка в 1889 году отправилась в Москву поступать в училище архитектора Анатолия Гунста с самым скромным желанием научиться расписывать посуду (нужно же зарабатывать деньги!). Сначала брать ее не хотели — готовых этюдов у Анны не было, а сделанное на месте задание не впечатлило профессоров. Однако она увидела в одном из классов глину, попросила кусок и за пару дней вылепила фигурку «Молящаяся старуха», после чего ее приняли учиться на скульптора и даже освободили от платы за учебу. Через два года художница перешла в Училище живописи, ваяния и зодчества. Среди ее соучеников был Сергей Конёнков, с которым они подружились. Тот заметил, что Голубкина время от времени отходит от своего станка и, забравшись по стоявшей у стены лестнице к самому потолку, подолгу молча стоит там.

— Что вы там делаете, Анна Семёновна? — однажды спросил Конёнков.

— Набираюсь высоких мыслей! — ответила Голубкина.

Рассказы современников о художнице полны подобных эпизодов — она выражалась оригинально, ярко, заменяя отсутствие систематического образования постоянным саморазвитием.

Анна быстро бросала учебное заведение, если не видела для себя смысла заниматься дальше. Всего она поучилась в пяти местах: в Классах изящных искусств А. О. Гунста, в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, в петербургской Императорской Академии художеств, потом дважды — в Париже: в Академии Филиппо Коларосси и частным образом. Все это Голубкина делала, имея очень мало денег, — семья выделяла ей все, что могла, но этого, конечно, не хватало. Учеба, плюс материалы, плюс съемное жилье, еда, проезд — дорого! Кругом дворянки или дочери купцов, а она из мещан, фактически чуть более зажиточных крестьян, доходы которых зависят от урожая, погоды и прочих непредвиденных обстоятельств. Учение давалось ей неимоверным трудом и упорством.

Голубкина — высокая, держится очень прямо, ходит в черной присборенной юбке до пола и простой холщовой блузе, не придерживаясь моды. На фотографии, где она снята с одногруппницами по Академии Коларосси в большой шляпе с лентами и перьями, возможно, купленной в Париже, заметно, насколько эта шляпа ей не подходит. Вероятно, дело и не в шляпе вовсе, а в отсутствии какого-то выражения кокетства, позы. Одни считают Голубкину красавицей, другие — наоборот. Смотрит в глаза, много молчит и вообще не ведет светских разговоров. Выделяется из толпы, не предпринимая для этого специальных усилий. Она другая.

Кстати, из статьи в статью кочует утверждение, что Голубкина была первой женщиной-скульптором. Это далеко не так. Женщин, занимавшихся скульптурой, конечно, гораздо меньше, чем женщин-живописцев, но они были и до Голубкиной. Например, первой женщиной, которая официально получила образование по классу скульптуры в Академии художеств, была Мария Диллон. В 1888 году она уже выпустилась из Академии. До нее были девушки, которые учились там вольнослушательницами (посещали классы, но не числились студентками) или же затем были признаны почетными вольными общниками: Мария Анненкова, Елизавета Майкова, Адель Вернер, Жозефина Полонская, Ольга Мечникова, Елена Беклемишева и др. — все они жили и работали раньше Голубкиной или одновременно с ней. Но так сложилось, что лишь наследие Голубкиной (да еще Веры Мухиной) ценилось в советское время, поскольку она была связана с революционной деятельностью, слепила бюст Карла Маркса и происходила «из своих», тогда как творчество аристократок, тем более живших за границей, не сохранилось, не выставлялось и не принималось в расчет при описании истории искусства второй половины XIX века.

Голубкина без особого сожаления расставалась с учебными заведениями, поскольку ее художественное видение было иным по сравнению с общепринятым. Она искренне хотела учиться, но при этом не была готова подстраиваться под других и становиться копией своих профессоров. В Академии художеств она училась у Владимира Беклемишева, прославленного скульптора того времени, — он красив, знаменит, успешен. Анна же пишет домой, в письме к матери: «Он очень крупный художник, только я с ним не согласна. Знаете, он по своим работам мистик, а я ни одной нотки такой не найду в себе… Наконец, пришла к тому убеждению, что надо все-таки, худо ли, хорошо, а надо работать по-своему… У меня же во всех работах какая-то необузданность. Обещают, что она обратится во что-то порядочное, но это еще вопрос. Во всяком случае теперешние мои работы считаются переходными. Ну а я что-то не надеюсь, что могу дать иное, да и не хочу. Я хочу остаться самостоятельной. Мне тошны всякие подражания. Потому я и боюсь ихних надежд»[26].

Анна долго и упорно искала преподавателя, который поймет ее манеру и научит выражать то, что хочет она, и так, как видит она. Работы молодой художницы с самого начала отличались экспрессией, поверхность ее скульптур не была заглажена, как было принято в то время, — наоборот, глина хранила следы пальцев. Голубкину не интересовала нарочитая красивость, она была сосредоточена на психологизме и мечтала передавать прежде всего внутренний мир, свой и своих моделей, ее интересовало движение — как тела, так и взгляда, мыслей. Это скульптура уже не XIX, а нового, XX века. Именно поэтому Голубкиной-ученице, тем более с ее прямолинейным характером, было так трудно найти своего учителя.

Решительно (как и все, что она предпринимает в жизни) Голубкина едет в Париж, Мекку искусства. Где же еще учиться, если в Петербурге и Москве она уже все попробовала? Ей 30 лет, а такой возраст для женщины в конце XIX века больше чем зрелость… Но ее не останавливают ни годы, ни то, что она не знает языка и средств у нее, как обычно, очень мало. Кроме семьи, ей материально помогает Общество любителей художеств (потом Анна будет много лет выплачивать долги). В Париже она селится в мансарде с двумя художницами, тоже приехавшими учиться. Но если те имеют средства на магазины, театры, развлечения и свободно владеют французским (как все представители высшего сословия), то Анна фактически изолирована: она только и делает, что работает в мастерской Коларосси над лепкой и рисунком, иногда выбираясь в музеи. Девушки зовут ее с собой, но застенчивость и гордость не позволяют принимать помощь. Она исступленно работает по 12 часов в сутки, ни с кем не общается, живет впроголодь, на хлебе и чае. Ссорится с соседками. Все это заканчивается нервным срывом…

Возможно, одной из его причин стала несчастная любовная история — толком неизвестно, как, с кем и почему; современники обходят эту тему стороной. Была даже попытка суицида (об этом пишет художник Николай Ульянов, хотя тоже довольно невнятно[27]). Несомненно, сыграла роль и общая взвинченность Голубкиной от того, что она хотела как можно быстрее добиться результатов. В отличие от барышень-соседок, у нее не было времени жить в Париже годами; даже один год — для нее непозволительная роскошь. Даже эти месяцы — каждый день она чувствовала, как забирает деньги из семьи, а что в ответ? Очередной профессор пытается ее исправить? При таком давлении психологический надлом — вопрос практически решенный.

Вся русская община в Париже собирала деньги на то, чтобы помочь Голубкиной вернуться из Франции домой. В Москве ее поместили в психиатрическую клинику. Голубкину спасли любимая старшая сестра — и работа. Профессора, подлечив девушку, отдали ее на поруки в семью. И Анна с сестрой Александрой, ставшей фельдшером, отправилась в Сибирь — помогать переселенцам. Но, восстановив душевное равновесие, вновь вернулась во Францию: ведь в прошлый раз она не получила того, за чем ездила. Анна снова работает в Академии Коларосси, но очевидно, что никто там не может ей ничего дать. Тогда ей пытаются помочь устроиться к какому-то мастеру.

«До вас все профессора, за исключением одного из старейших — московского скульптора Иванова, говорили мне, что я на ложном пути, что нельзя работать так, как я. Их „проклятия“ мучили меня, но не могли меня переделать, потому что я им не верила… Вы не можете себе представить, какова была моя радость, когда Вы, лучший из художников, сказали мне то, что я сама уже чувствовала, и дали мне возможность быть свободной. Если бы Вы знали, как меня преследовали и как Вы меня мгновенно освободили! Я ничего не говорила только потому, что у меня не было слов, которыми я могла бы высказать свою благодарность. Вы дали мне силы жить…»[28] — так писала Анна Голубкина французскому скульптору Огюсту Родену, учителю, которого наконец-то, спустя столько лет, нашла. Она и мечтать не смела попасть к такой звезде, как Роден. Но ей повезло. Общие знакомые показали ему фотографии работ русской девушки, и он пригласил ее приходить к нему. А в ученики брал далеко не всех. Она стала ездить на виллу Родена «Бриллиант» в Медоне, под Парижем.

Это нельзя было назвать учебой, скорее наставничеством. Роден давал Голубкиной задания, она работала и привозила результаты. По его просьбе начала лепить руки; это трудная задача — через часть тела показать и характер, и историю, и анатомию. Иногда Голубкина не приезжала на встречу, если была недовольна собой и сделанным. Переделывала снова и снова. В письмах в Зарайск — череда сообщений о Родене: хвалит — не хвалит. Но даже когда мэтр ее хвалит, то отмечает, что она сделала так, как все, а нужно идти дальше. Он видит в ней потенциал. И Анна идет. Она снимает собственное ателье[29] (до этого ютилась в пустующей мастерской знакомого). Работает много, но все-таки старается отдыхать, в отличие от первого, неудачного пребывания в Париже. Наконец начинает общаться, ходит в театры, бывает на городских праздниках, ездит по окрестностям.

Весной 1899 года Голубкина выставляет несколько работ на весеннем Салоне. И за одну из них получает от Французской академии литературы и искусства медаль третьей степени. Это мировое признание: Салон в Париже тогда — все равно что сегодня Венецианская биеннале! Скульптура, за которую Голубкиной вручили медаль, была шокирующей. Если все лепили идеальных красоток, то она представила… «Старость». Женщина в возрасте сидит, поджав ноги и опершись головой на руку, причем полностью обнажена. Даже сегодня такой ход ошеломляет. А представьте, что было больше века назад! И оцените смелость французов, которые признали мастерство и среди бесконечных похожих друг на друга наяд, сирен и Афродит выделили именно такую работу… Согнутая спина беззащитно выставляет ряд выступающих позвонков — однако смотришь на лицо с запавшими глазницами и глубокими морщинами. Не обнаженность будоражит, а тот груз лет и мыслей, который чувствуется в этой согбенной фигуре. Анна не смеется над старухой, она любит ее, сочувствует ей, погружена в ее внутренний мир.

На всю жизнь Голубкина осталась благодарна Родену — не столько за то, чему он ее учил, сколько за то, что разрешил быть собой. Спустя несколько лет художница еще раз вернется в Париж, чтобы научиться тонкостям обработки мрамора. В отличие от многих скульпторов, Анна хочет сама переводить свои работы в мрамор, а не отдавать гипсовую модель мастерам. И, в своем духе, идет в ученицы к простому рабочему-мраморщику, чтобы узнать все секреты материала. В дальнейшем Голубкина будет по-прежнему работать и с глиной, и с деревом, но то, что она может свободно обращаться с мрамором, придаст ей больше уверенности.

После получения медали во Франции Анна возвращается домой, как могло показаться со стороны, победительницей. Она живет наездами в Москве, работает на заказ, но так никогда и не станет успокоенной, богатой, знаменитой. Легко может отказаться от выгодного предложения, если не нравится, как себя держит заказчик, если не согласна с ним. Кроме того, она возвращает деньги, потраченные на учебу в Париже. Поэтому часто уезжает к родным в Зарайск, где жизнь и дешевле, и спокойнее. Они построили для нее в саду в сарае мастерскую — с окнами на крыше от старого парника.

Голубкина много работает для себя, создавая образы природные, символические, но при этом глубоко связанные с реальностью. По письмам можно судить, что для нее, как для человека, выросшего на земле, природный цикл очень важен. Поэтому такие работы, как «Земля», «Болото», «Кустики», «Кочка» и т. п., хоть и изображают людей, вместе с тем воплощают природные явления, связаны с народными поверьями и сказками, которые Анна знала с детства. Характерна созданная в 1899 году знаменитая ваза «Туман», где, словно из вихря, возникают женские образы — бронза как бы продолжает двигаться, колыхаться, мерцать. Такова и последняя, незавершенная скульптура — «Березка», начатая в 1927 году, незадолго до смерти: юная гибкая девушка, вытянувшаяся вверх в порыве. В народных песнях березки часто сравниваются с молодыми женщинами.

Одна из самых известных работ скульптора, которую до сих пор можно видеть в центре Москвы, — горельеф «Волна» на здании знаменитого МХАТа. Огромная масса воды нависает над входом в театр, и в ней балансируют пловцы. Сама Голубкина назвала работу «Море житейское», и по названию понимаешь, что пловец, расправивший руки, — это человек, справляющийся со своей жизнью, то есть каждый из нас. Горельеф стал заметным акцентом театрального фасада, но при этом гармонично вписался в общую архитектуру.

После событий 1905 года Голубкина, и раньше политически активная, еще больше вовлекается в революционную деятельность, распространяет листовки, прячет нелегалов. В итоге художницу арестовывают, в тюрьме она объявляет голодовку и скоро опять заболевает нервным расстройством. По итогам суда ее должны были посадить в крепость, но благодаря хлопотам адвоката, указывавшего на болезнь обвиняемой, отпустили. Однако она на долгие годы осталась под надзором полиции и считалась неблагонадежной, что также осложняло жизнь.

Очень поздно появилось у Голубкиной свое место в Москве — мастерская, которую она сняла в Большом Лёвшинском переулке, д. 12 — ныне там ее музей (то открывавшийся, то закрывавшийся, но скоро должен вновь открыться после масштабной реконструкции). В маленькой комнатке рядом с мастерской жила сама Анна. Второй зал снимал у нее скульптор Иван Ефимов — с ним и с его женой художницей Ниной Симонович-Ефимовой Анна дружила (хотя и своеобразно, по-голубкински, не без конфликтов).

Анна Голубкина. «Кочка». 1904

Гипс, тонировка. Государственное бюджетное учреждение культуры Ростовской области «Ростовский областной музей изобразительных искусств»

Голубкина лепит целый ряд портретов знаменитых современников: писателей Андрея Белого, Алексея Толстого, Алексея Ремизова и др. Но продолжает много работать и на свои темы — от библейских, когда изображает апостолов и Христа, до земных, когда разрабатывает тему человека. «Сидящий», «Железный», «Идущий» — снова и снова она обращается к человеческой пластике, изучает и исследует, казалось бы, самые простые и оттого вдвойне сложные вопросы. Сохранилось много эскизов и вариантов таких скульптур в разном материале — видно, как художница снова и снова их разрабатывает, словно кистью в живописи, мазками создавая живые, движущиеся объемы человеческого тела.

В 1914 году Анна Семеновна решилась на первую персональную выставку. Цель не только подвести некий итог для самой себя, показать, что сделано, но и оказать благотворительную помощь. Все собранные от билетов деньги Голубкина отправила в пользу раненных на полях Первой мировой войны. Выставка в Музее изящных искусств императора Александра III (ныне ГМИИ имени А. С. Пушкина) пользовалась огромным успехом как у публики, так и у критиков. Экспозиция, состоящая из одних скульптур, была чем-то невероятным для того времени. Позже лишь друг Голубкиной Конёнков повторил ее успех. Но Анна снова не получила никакого материального подтверждения своего триумфа — на вернисаж она не пришла, оставшись в мастерской. Директор Третьяковской галереи Игорь Грабарь жаловался в письме, что Голубкина установила чересчур высокие цены на свои работы[30]. Хотя 2500–3000 рублей за скульптуру — цены вполне рыночные для произведений искусства того времени; музеи готовы были платить такие деньги, не говоря уже о частных коллекционерах. Почему же Грабарю эти цены не понравились? Возможно, не устроила именно бескомпромиссность Голубкиной. В итоге ни одной ее работы после выставки не было продано, не получила художница и новых больших заказов; это ввергло ее в депрессию и спровоцировало новый виток болезни.

Анна Голубкина. «Л. Н. Толстой». 1927

Бронза. Государственная Третьяковская галерея. Фото: Сергей Пятаков / РИА Новости / Россия сегодня

Послереволюционное время оказалось трудным и голодным. Чтобы заработать, Голубкина перешла на малые формы: вытачивала украшения из старых бильярдных шаров — камеи, броши. Участвовала в конкурсах, которые объявляла советская власть, но, не заняв первого места, еще больше расстраивалась. Обострились хронические болезни. Но именно в тяжелые 1920-е годы Голубкина, помимо художественного творчества, успела обобщить накопленный опыт в работе «Несколько слов о ремесле скульптора». Она кратко и емко описывает принципы своей работы: каждую фразу можно развернуть на целую главу. Это невероятно ценная речь человека, который понимает, насколько важно передать свои знания другим.

Когда Голубкина умерла, семье удалось сохранить ее произведения, документы, мастерскую. Благодаря усилиям старшей сестры уже в 1934 году в Большом Лёвшинском переулке открылся мемориальный музей художницы. Это вообще первый музей скульптора в России, первый музей женщины-художницы и всего четвертый музей скульптора в мире (три других — Родена, Микеланджело, Торвальдсена). К сожалению, в 1952 году его закрыли — работы Голубкиной сочли недостаточно реалистическими — и только спустя 20 лет открыли вновь. В родном Зарайске, где Голубкина родилась и умерла, работает ее дом-музей. Немногим художницам в России так повезло в мемориальном плане, разве что Вере Мухиной.

Голубкина не любила позировать, и многочисленные друзья скульпторы и художники так и не уговорили ее на портрет. Растиражированный портрет работы Н. П. Ульянова написан им по памяти через 10 лет после ее смерти. Уже много позже в бумагах был найден ранний карандашный автопортрет Голубкиной. А еще ее облик остался на картине Владимира Маковского «Вечеринка» — художник нарисовал собрание революционеров, и женщина в черном платье у стены, слушающая речь Софьи Перовской (именно она, как считается, изображена в центре), — это Анна Семеновна Голубкина.

Литература

Анна Семеновна Голубкина. Юбилейная выставка к столетию со дня рождения. 1864–1964. — М., 1964.

Голубкина А. С. Письма. Несколько слов о ремесле скульптора: Воспоминания современников. — М.: Советский художник, 1983.

Добровольский О. М. Голубкина. — М.: Молодая гвардия, 1990.

Зайгер Н. Я. Музей-мастерская скульптора А. С. Голубкиной. — М.: Советский художник, 1983.

Каменский А. А. Анна Голубкина. Личность. Эпоха. Скульптура. — М.: Изобразительное искусство, 1990.

Лукьянов С. И. Жизнь А. С. Голубкиной. — М.: Детская литература, 1965.