Бубнова Варвара Дмитриевна. 1974
Фото: Александр Сааков / ТАСС
7 мая 1958 года в советском посольстве в Токио художница Варвара Дмитриевна Бубнова получила паспорт. В конце июля она уезжала домой. Домой. Она прокатила это слово на языке, пробуя его на вкус, словно экзотическое угощение. Д-О-М. Где он для нее теперь? 36 лет жизни Бубнова с сестрой Анной и семьей ее мужа Оно Сюнъити прожила в Японии. Сама того не желая, оказалась в эмиграции, работала, преподавала, пережила с сестрой горе — смерть ее сына, выжила в войну, встретила любовь, вышла замуж и недавно похоронила мужа… Целая жизнь прошла тут, на островах. Прошение на возвращение советского гражданства они с мужем Владимиром подавали еще в 1946-м, когда отгремела война. И вот через 12 лет случилось невероятное: она может ехать на родину.
«Родина всегда родина, ее не сменяешь ни на какую райскую страну»[110], — написала Варвара в своих воспоминаниях. Пусть она не знает, что ее ждет в далеком и практически незнакомом ей СССР. Пусть уже нет многих и многих ее друзей, соучеников, родных. Даже родная усадьба Берново теперь не принадлежит их семье, да и что от нее уцелело после прокатившейся по огромной стране войны — она даже не представляла. Но от этого ее не переставало тянуть туда, в Россию. К тому же они обе, Варвара и Анна, беспокоились о здоровье старшей сестры Марии; больше у них не было родных.
Бубнова-сан посмотрела на себя в зеркало. Кажется, даже черты лица изменились не только под воздействием возраста, но и под влиянием восточной культуры. Небольшого роста, сухощавая, с темными волосами — ее можно было бы принять за японку, если бы не европейское лицо. Она привыкла к кимоно и гэта, бегло говорит на японском, спит на тоненьком матрасе-футоне и легко переносит особенности местного климата с затяжными дождями в межсезонье и летней душной жарой. Чужая далекая Япония казалась теперь куда ближе, чем Советский Союз. Здесь она встала на ноги как художница. Обрела свою технику — автолитографию и кое-чего в ней достигла. Тут ее мастерская, оборудованная станками и инструментами. Здесь она провела шесть персональных выставок. У нее появились ученики.
Только приехав, художница поступила в Токийское высшее художественно-промышленное училище. Варвара любила учиться. Она мечтала изучать японское искусство и японские техники печати. В Академии художеств в Петербурге Бубнова успела позаниматься у знаменитого гравера Василия Матэ (учителя Анны Остроумовой-Лебедевой), и у нее был опыт работы с гравюрой. Несмотря на то что она пока совсем не владела японским языком, к иностранке отнеслись доброжелательно и во всем ей помогали. Варвара заинтересовалась техникой литографии — только печатала не с камней, а с металлических пластин, это было дешевле. Техника считалась абсолютно прикладной и использовалась в основном для печатания открыток или денег, никто вокруг особенно не понимал ее увлечения. Но, как и всегда, художница следовала только своим художественным интересам.
При этом Бубнова искренне восхищалась японским искусством: рисунками, гравюрами и каллиграфией — она познакомилась с ним еще в России, но теперь, оказавшись внутри страны, еще больше прониклась его особенностями и тем, как точно мастера передают особенности окружающей действительности. Все экзотическое, казавшееся выдумками и причудами художников, вдруг стало фиксацией повседневной жизни. Формы деревьев и силуэты гор, зонтики под первым снегом и пелена тумана, мягкой дымкой скрывающая пейзаж, причудливо вьющиеся дороги и работающие в полях крестьяне в широкополых шляпах — теперь Варвара наблюдала все это своими глазами и бесконечно рисовала — акварелью, тушью, литографскими красками. В поездках по глубинке, в любых путешествиях она не расставалась с блокнотом, быстрыми движениями зарисовывая для будущих работ схемы пейзажей и подписывая цвета для графических листов.
Когда рассматриваешь автолитографии Варвары Бубновой, удивляешься, насколько гармонично соединились авангардные корни ее дарования и уважение к традициям японской культуры. Лаконизм цветов, выразительность линии и при этом контрастность пятен и невероятный динамизм композиций. Пейзажи словно сошли со старинных свитков, где художники просто и ясно используют само пространство и цвет листа бумаги, заставляя его быть то снегом, то гладью воды, то небесным простором. Черный, зеленый, желтый, красный, а иногда только черный и белый — и вот все уже сказано.
Открытая к общению, Варвара вскоре находит общий язык с местными художниками, ищущими свою дорогу между японскими традициями и европейскими веяниями. Им интересно общаться с европейкой, получившей другое образование, выросшей в иных традициях, знакомой с последними тенденциями в искусстве, но при этом так уважительно относящейся к их культуре. Художница не только много работает, но и участвует в выставках, хотя сначала общаться с новыми знакомыми нередко приходится лишь с помощью рисунков.
Чтобы материально не зависеть от семьи сестры, Варвара принимает предложение о работе и неожиданно для себя становится преподавателем русского языка и литературы в университете Васэда. Благодаря этому находит и личное счастье, выйдя замуж за фотографа Владимира Головщикова. Друзьями их семьи оказались многие филологи, русисты, переводчики — вскоре в Японии переводы русской литературы достигнут высокого уровня. Удивительный факт, но профессиональной художнице удалось привить любовь к русскому языку и русской классической литературе целому поколению японских специалистов. Постоянно обсуждая и переводя произведения классиков: А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, М. Ю. Лермонтова, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, — Варвара стала заниматься иллюстрациями, и японцы увидели издания с ее литографиями и рисунками к «Гробовщику», «Пиковой даме» или «Египетским ночам» Пушкина.
Варвара Бубнова. Иллюстрация к повести А. С. Пушкина «Гробовщик» — «Сон гробовщика». 1934
Бумага, цветная автолитография. Государственный музей А. С. Пушкина
В 1930-х годах отношения между СССР и Японией стали ухудшаться. Прошение Бубновой о возвращении в Россию отклонили, она лишилась гражданства. А в семье произошло страшное несчастье: умер 14-летний сын Анны и Оно, молодой и талантливый скрипач, которого сестра учила музыке с раннего детства. Супружеская пара распалась, поскольку по японским традициям Оно должен был взять себе новую жену, чтобы произвести на свет наследника.
Война была трудным периодом для всех. Русская культура оказалась под запретом. К художнице и ее мужу были приставлены шпионы (как и к другим русским, считавшимся потенциальной угрозой). В середине войны всех отправили в эвакуацию. Когда они вернулись в Токио, оказалось, что их дом сгорел, а вместе с ним — работы Варвары, ее друзей, станок, доски и т. д. В 1946 году внезапно скончался от инсульта муж, с которым они прожили больше 20 лет. Варвара провела пальцами по его фотокарточке. Снова, как в юности, она потеряла любимого человека. Но в этот раз за плечами у них была длинная совместная жизнь.
Когда в молодости умер Вольдемар Матвейс, ее соученик по Академии художеств и возлюбленный, они даже не успели пожениться: казалось, все впереди — и любовь, и работа, и путешествия, и искусство! Все оборвала внезапная болезнь и смерть. Оглушенная, не помня себя, Варвара тогда механически дописала дипломную картину и получила документ об окончании Академии. То, что вокруг рушилась империя, гремела революция, свирепствовал голод, было не так страшно и словно подтверждало происходившее у нее внутри. Мрак и одиночество. Ее спасла только работа. И всегда спасала. Нужно было зарабатывать деньги, помогать матери, выживать — тогда почти сразу умер и отец. Она собирала труды Матвейса, оканчивала его книги по искусству, компоновала статьи, закончила и обучение в Археологическом институте, куда он ее направил. Как Варвара была ему благодарна…
Варвара Бубнова. «Автопортрет». Гравюра. 1958
Бумага, литография. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина
И в 1946-м, после войны и смерти мужа, Бубновой снова пришлось восстанавливать жизнь из осколков. Они стали жить вместе с сестрой, а приютил их ее бывший муж Оно. Они много общались и с его сыном, и с его племянницей, занимались с детьми. Теперь художница опять преподает, работает переводчицей, участвует в жизни Советского клуба и, конечно, рисует.
Варвара Дмитриевна осмотрела свою мастерскую. Вот чего ей будет не хватать больше всего. Во время войны она уже лишалась мастерской… Впрочем, в такие моменты глубже понимаешь, что жизнь и здоровье ценнее любых вещей. Благодаря поддержке Оно художница заново выстроила свой рабочий процесс, наладила мастерскую. Опять заработал печатный станок — его тяжелое колесо многие мужчины не могли провернуть с первого раза, а она, делавшая это день за днем, крутила играючи. Цинковые пластины, химикаты, краски, бумага разных сортов, кисти всех размеров — больше всего ее успокаивал порядок в мастерской. У японцев она научилась вниманию к материалам, которого не было в европейской культуре. Фактура и плотность бумаги, гибкость кисти, богатство цветов — в простоте была скрыта настоящая роскошь, и Варвара каждое утро благодарила мир, что может ею пользоваться и постоянно находить новое. В свои 70 лет она была по-прежнему готова учиться.
Автолитография — процесс небыстрый, тут много химии, технологических процессов, но в них и скрыто творчество. Отшлифовать цинковую пластину, обработать составом с азотной кислотой, высушить — и уже можно делать рисунок литографским карандашом или тушью, можно покрыть пластину специальным грунтом и выскребать рисунок, а можно забрызгивать краской, создавая сложный фон. Когда рисунок готов, пластина протравляется специальным составом с кислотой, смывается тушь или карандаш, накатывается краска — и пора наконец печатать. Первый оттиск — самый важный: сразу видны все неточности и огрехи, но их можно поправить, доделать пластину и снова печатать. Когда все свободные поверхности в небольшой мастерской заняты свежими сохнущими оттисками — это самый счастливый момент. Как жаль, что невозможно взять всю эту мастерскую с верандой, упаковать и переправить туда, в СССР!
Возвращалась она не в родной Петербург, теперь Ленинград, и даже не в Москву, откуда уехала в 1922-м, а в незнакомый Сухуми, южный город, где оказалась старшая сестра Мария. Может, это и к лучшему? Климат, близкий к Японии, жаркое лето, теплые зимы, горы и море рядом, влажный терпкий воздух и буйная растительность. Увы, о литографии пока пришлось забыть: на владение множительной техникой в Советском Союзе требовалось специальное разрешение. Но это не остановило Варвару Дмитриевну: она пишет акварелью, пастелью, рисует тушью, делает линогравюры. Принимает участие в выставках в разных городах и вступает в Союз художников Грузии. На улицу Орджоникидзе в Сухуми приходит множество писем из Японии: ей пишут художники, переводчики, десятки людей, успевших поучиться у нее и подружиться с ней; множество японцев, приезжая в СССР, едут в далекий от столиц абхазский город, чтобы выразить ей свое почтение или передать гостинцы.
Больше всего в ее работах удивляет легкость. Вот что она писала в письме своему другу художнику Борису Отарову: «Работала и я немного. Но всегда несерьезно — „спустя рукава“ или скорее — с легким сердцем. М. б. оттого, что писала и написала статью о японском искусстве. А японцы — не „потеют“ над своими вещами (если художник настоящий). Возможно, что они к 70 годам „отпотели“ и перед уходом в лучший мир не желают утруждать себя, а играют кисточкой»[111]. Глядя на поздние работы Бубновой: портреты, цветы, пейзажи, — никогда не скажешь, что художнице уже за 70: столько в ее листах свежести, цвета, эмоций. Каждый день она будто начинала жизнь заново. Скоро у нее появились знакомые из местных художников, искусствоведов, просто интересующихся искусством интеллигентов. Варвара Дмитриевна снова много путешествует — и по окрестностям Сухуми, и по стране, вместе со своими выставками. После каждой выставки она щедро дарит работы музеям.
Летом 1966 года они с сестрой впервые с дореволюционных времен посетили Тверь и, главное, родовую усадьбу Вульфов Берново, где огнем и мечом прошлась война. Двухсотлетний парк был частично вырублен, дом подожжен, мельница и вовсе исчезла. В усадьбе теперь была школа, но там собирались вскоре создать музей Пушкина.
Берново — имение в Тверской области — с середины XVIII века принадлежало семье Вульф, у них воспитывалась в детстве их родственница Аня Полторацкая, будущая Керн, та самая, которой посвящено пушкинское «Я помню чудное мгновенье». Дедушка Варвары, отец ее матери Анны Николаевны Вульф, в детстве видел Александра Сергеевича, который не раз гостил в их доме. С самых ранних лет сестры постоянно слушали истории о поэте и его стихи, напитываясь ими. Так что поэт находился, можно сказать, на расстоянии одного рукопожатия, и пристальный интерес Варвары Дмитриевны к пушкинскому слову, который она передавала японским переводчикам, был еще и кровным. Погружаясь в его творчество, она словно переносилась в дом и парк своего детства.
Варвара Бубнова. «Сухумская набережная». 1960
Фонд Национальной картинной галереи Республики Абхазия
Сестры Бубновы с матерью проводили летние месяцы в усадьбе, которая постепенно приходила в запустение, потому что у семьи не было средств содержать большой дом. Муж Анны Дмитрий Бубнов был обычным банковским служащим, и семья была среднего достатка. Но, по словам Варвары, парк в Бернове, «сад дедов», был самым прекрасным из того, что ей встретилось за всю жизнь: гора Парнас, аллея с липами, лабиринт, вдохновленный Версалем, заросший пруд…
Даже увидев послевоенную разруху, Варвара привнесла созидание вместо уныния: она подарила музею мемориальные фамильные вещи, в том числе свой альбом с зарисовками усадьбы времен учебы в Академии, рассказала, как все было устроено в усадьбе, нарисовала план дома и парка. Годами она поддерживала связи с сотрудниками музея, которые консультировались с ней по поводу устройства экспозиции.
А в 2007 году в усадьбу семьи Вульф прибыл кортеж, в котором инкогнито приехала авангардная художница Йоко Оно. Вдова Джона Леннона хотела осмотреть дом и парк Берново не столько из-за любви к Пушкину, сколько из интереса к семейной истории. Дело в том, что Анна Бубнова-Оно, русская скрипачка и преподавательница музыки, была ее тетей. И, как говорит сама Йоко, благодаря Анне она с детства впитала любовь к русской культуре, музыке, литературе. Йоко Оно — дочь младшего брата Сюнъити Оно, чьей первой женой была Анна Бубнова, талантливая скрипачка и преподавательница музыки. Для становления европейской скрипичной музыки в Японии она сделала не меньше, чем Варвара в области литографии, а также русского языка и литературы. Анна воспитала сотни учеников и привнесла в страну идею обучения музыке с раннего возраста. До сих пор в Японии существует общество учеников Анны Бубновой. Тогда, после войны, Анна и Варвара снова жили в семье Оно. Анна-сан занималась с талантливой девочкой Йоко музыкой, а Варвара-сан — рисованием. Эти уроки так запомнились Йоко Оно, что спустя десятки лет, приехав в Россию, она специально отправилась в Берново и провела в усадьбе целый день, знакомясь с музеем, рассматривая семейные реликвии и гуляя по парку. «Мне кажется, — сказала Йоко, — что я вернулась в свой дом из долгого-долгого путешествия. Здесь, в этих стенах, меня не покидало странное чувство, что я наполовину русская»[112].
А Варвара Бубнова в 1970-х годах в Сухуми писала статьи о живописи, о самой сути того, что постигла в течение своей жизни. К сожалению, тогда почти ничего из ее статей не напечатали — слишком далеки были ее мысли от официального искусствоведения. Отказы от редакций Бубнова складывала в конвертик и шутила над этим, но, несомненно, это был горький юмор. Она мечтала передать накопленные за десятки лет работы знания молодым — а наталкивалась на идеологическую стену, обнаруживая, что ее мысли расходятся с партийно-бюрократической линией. Тем не менее статьи, раскачав маховик памяти, потянули за собой воспоминания — и постепенно Бубнова стала их записывать.
В СССР ее тоже ждали потери. Потерян архив Матвейса, пропала рукопись его книги, которую готовила Варвара, нет следа от ее работ, которые она посылала в Москву из Токио, у нее теперь не было своего отдельного помещения для мастерской… Старшая сестра, к которой она приехала, вскоре скончалась. В 1979 году умерла и вторая сестра, Анна, приехавшая чуть позже из Японии. Художница переезжает в Ленинград — в Сухуми теперь ее ничто не держит. В 1981 году Варваре исполнилось 95 лет, и в Ленинградском союзе художников проходит ее персональная выставка. В 1982 году приходит радостное известие: Бубнову наградили японским орденом Драгоценной короны 4-й степени за заслуги в распространении русского языка и культуры. Но в это время художница болела и не могла присутствовать в посольстве на церемонии вручения. В 1983 году ее не стало. Соединив собой невозможное — два столетия, две страны, два языка, две эпохи культуры, русский авангард и японскую графику, — Варвара Бубнова ушла.
После стольких лет жизни и работы в Японии она воспринималась японскими художниками как учитель, мастер, старшая сестра. Во всех работах о развитии современного японского искусства обязательно упоминается Бубнова-сан. Уже в XXI веке в Японии обнаружили икону «Всех скорбящих Радость», написанную Бубновой для православного храма, пострадавшего после землетрясения. Наверное, создавая ее, Варвара вспоминала свои поездки по древним русским городам в молодости, во времена учебы в Археологическом институте. Икона, написанная художницей-авангардисткой, — парадокс, как и вся история жизни Варвары Дмитриевны Бубновой…
Литература
Варвара Бубнова. Русская художница в Японии. — М., 1989.
Кожевникова И. П. Варвара Бубнова. Русский художник в Японии. — М.: Наука, 1984.
Кожевникова И. П. Варвара Бубнова: Русский художник в Японии и Абхазии. — М.: Три квадрата, 2009.