Неизвестный фотограф. Фотография Магды Нахман. 1922

Коллекция Софи Сайфелиен

— Магда скончалась.

Пожилой индиец в центре зала стоял как потерянный ребенок. Друзья окружили его, но он ждал ту, которая больше никогда не появится.

Новость распространилась по Бомбею, и даже те, кто не собирался быть на открытии выставки, пришли, чтобы засвидетельствовать уважение. Художники и художницы, молодые и старые, разных национальностей и разного цвета кожи — все они пришли на вернисаж в Институте иностранных языков, где должны были собирать деньги на лечение Магды Нахман. Теперь собирали на похороны.

Кажется, до этого никто особенно не задумывался, как у нее получалось годами жить на грани бедности, не имея денег на материалы, при этом всегда с улыбкой, доброжелательно, открыто. Никто не замечал, как много у нее учеников, скольких людей она нарисовала, какую работу проделала. Художница прожила в Бомбее 15 лет и, несмотря на то что плохо переносила местный климат, была благодарна Индии, ставшей для нее новым домом. Ей, дважды беженке, привыкшей добиваться всего — документов, прав, места в обществе, заработка, — казалось, было достаточно самой малости. Крыши над головой. Улыбок друзей. Сил держать в руках кисть. Тепла от кошек, которых она приютила.

Она с радостью запечатлевала на своих полотнах окружающий мир — людей, пейзажи, цветы, животных, восхищаясь, как в молодости, певучими сочетаниями красок, красотой форм, богатством вселенной, доступным ей, несмотря на вечное отсутствие денег. Впрочем, и в Индии она иногда чувствовала себя изгоем — когда ее картины не брали на выставки Бомбейского художественного общества, когда могли не заплатить за портрет, когда она, всю жизнь занимавшаяся искусством, снова и снова оказывалась в положении начинающей, ведь ее тут никто не знал… Возможно, именно поэтому Магда не отказывала в помощи таким же одиночкам, как она. Их с мужем дом был полон кошек, которых она подбирала на улице и выхаживала. Она обучала живописи мечтавших об искусстве молодых людей из низших каст. Или рисовала бедняков, мальчишек-разносчиков и старух, которые не могли предложить ей за свой портрет ничего, кроме улыбки.

Внезапная смерть Магды в больнице для бедных накануне открытия персональной выставки, словно вспышка, осветила всю ее жизнь в Индии. Люди приходили на вернисаж, покупали картины, вспоминали «великую маленькую леди художественного мира Бомбея»[98]. Половину номера журнала Aesthetics отвели статьям о ней и ее искусстве. Магду знали и ценили очень многие, не замечая за ее улыбкой, как трудно дается ей жизнь.

Все колеса железного XX века проехались по судьбе Магды Нахман, чтобы она оказалась в итоге на другом краю света, в Индии. И насколько далек красочный, полный ароматных специй, утопающий в цветах Бомбей, омываемый теплыми волнами Аравийского моря, от серого, строгого, застегнутого на все пуговицы имперского Санкт-Петербурга!

Детство Магды прошло в благополучной и зажиточной семье. Ее отец, из рижских евреев, получил юридическое образование, преодолел черту оседлости, переехал в Северную столицу и работал в престижной нефтяной компании Нобелей. Мать Клара происходила родом из обрусевших немцев. Магда была предпоследней из семерых детей. Все детство и юность, до смерти отца, она с семьей прожила на Мойке, 11 — старинный район в самом сердце города был весьма престижным и остается таким сейчас.

Девушка окончила хорошую гимназию с серебряной медалью и потому могла поступать даже в Санкт-Петербургский университет, но выбрала художественную карьеру. Сначала Магда посещала курсы рисования при Обществе поощрения художеств, а в 1906 году, когда ей было 17, пришла на занятия в знаменитую «Башню» около Таврического сада. В то время Академия художеств уже перестала быть оплотом истины для начинающих художников, и молодежь искала более современную систему образования в живописи. Для Нахман и десятков других учеников и учениц такой школой стала студия Елизаветы Званцевой, где преподавали Лев Бакст и Мстислав Добужинский, а с 1910 года, после отъезда Бакста, стал править Кузьма Петров-Водкин.

Сохранилась сделанная Нахман зарисовка итоговой выставки работ учеников школы 1910 года — ценнейшее свидетельство очевидца. И серия карандашных силуэтов соучеников и посетителей, где видно, как молодая художница владеет линией: простым карандашом выразительно переданы характерные особенности каждого. Бакст был очень доволен этой выставкой, а Илья Репин, пронесшись по ней ураганом, написал разгромную рецензию со знаменитыми словами: «Красят организмы, как заборы»[99]. Мэтр так и не смог принять новых течений в искусстве…

В школу Магда пришла с подругами по Обществу поощрения художеств, все вместе они называли себя «квартет». У них получилось пронести дружбу сквозь годы, войны, перевороты, они продолжали переписываться, даже когда революция разбросала их по разным городам и странам.

В воспоминаниях об учебе Юлия Оболенская пишет: «Нахман очень ярко проявляла се6я в школе. Она отличалась чрезвычайной нервностью и остротой цвета и некоторой вычурностью рисунка, которую ее товарищи почему-то называли „гиацинтами“»[100]. Бакст даже приобрел одну из работ Магды со студенческой еще выставки 1910 года. Он требовал от учеников ежедневной работы, без пропусков и каникул.

«Как работали вместе, так вместе и выходили из школы. Отправлялись бродить по городу в поисках интересных вывесок или кустарных игрушек, к которым влекла нас их примитивность… Ездили вместе за город, все время ища живописных впечатлений… Следили за выставками, симфоническими концертами, театральными постановками, докладами, вечерами поэтов» — так описывала Оболенская их совместное времяпрепровождение в те годы[101]. Содружество учеников и учениц Бакста она называет «созвездие Leo».

В Государственном музее изобразительных искусств Республики Татарстан сохранилась картина Магды «Крестьянка», созданная в 1916 году: женщина в холщовой рубахе и длинной юбке сидит на переднем плане, ее поза свободна, глаза прикрыты, она отдыхает. Позади — среднерусский пейзаж с церковью, поля, лиственный лес или сад, полный переливов зеленого цвета, сквозь который мерцает летнее солнце. Видно, как принципы, которым учил молодых художников Петров-Водкин, переплавляются здесь во что-то свое.

Летние месяцы подруги Оболенская и Нахман проводят в Коктебеле, где знакомятся с целым племенем поэтов, художников, писателей, актеров и музыкантов, гостивших в доме Максимилиана Волошина и его матери Елены Оттобальдовны, которую все звали Пра (от слова «праматерь»). Пеструю компанию именовали «обормотами» — это словечко стало как бы паролем в солнечную, яркую, наполненную искусством и шутками жизнь на берегу Черного моря.

Магда Нахман. «Крестьянка». 1916 (?)

Холст, масло. Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан

Встречать восход солнца, ходить в пешие походы по горам, кататься на яхте, играть в теннис, а еще — ставить спектакли и живые картины, искать на галечном пляже полудрагоценные камни, заниматься гимнастикой и писать на спор стихи, купаться в Тихой бухте — таковы были обычные занятия волошинских гостей. Мужчины одеты в хитоны и сандалии, женщины носят шаровары, не надевают шляп и загорают дочерна, эпатируя публику, так называемых нормальных дачников. У племени обормотов даже был свой гимн:

Вместе с другими художниками — Константином Кандауровым, Константином Богаевским, Максимилианом Волошиным — Юлия Оболенская и Магда Нахман ходят на этюды, вдохновляясь яркими красками крымской природы. В общем коктебельском альбоме подруги рисуют портреты новых друзей, причем рисунки Магды и Юлии часто без подписей и довольно трудно понять, кто где автор… Впрочем, благодаря литературному дарованию Юлия в компании обормотов пользуется большей популярностью. Магду же среди них прозвали Тишайшей. Она вслед за Маргаритой Волошиной-Сабашниковой начинает интересоваться антропософией и читает книги Рудольфа Штейнера.

Тем летом Магда написала портрет Марины Цветаевой — единственный прижизненный живописный портрет поэтессы, выполненный с натуры. Картину художница подарила Марине и Сергею. На портрете лицо Цветаевой в обрамлении знаменитого вьющегося каре удачно оттеняется темным платьем и оранжевым фоном. Поэтесса не смотрит на зрителя, ее глаза будто устремлены в себя, она погружена в творческий процесс, ведь волшебство создается внутри.

Кроме того, Нахман сделала эскиз к портрету Сергея Эфрона, закончив его уже осенью в Москве. К сожалению, картина сохранилась только на фотографии, где запечатлена комната Анастасии Цветаевой, в московском Доме-музее М. И. Цветаевой висит современная реконструкция. Магда пишет также портреты Пра и Кандаурова.

В следующем году работы Оболенской, Нахман и других учениц званцевской школы участвуют в организованной стараниями Кандаурова художественной выставке «1915 год». Петербурженок не устраивают скандалы с футуристами, которые затмевают саму живопись, но эстетические споры пока еще не приводят к расколу — выставка проходит успешно.

В 1916 году Магда переезжает в Москву. Она снимает квартиру в Сивцевом Вражке и приглашает к себе в соседки сестер Эфрон, Веру и Лилю, подруг по Коктебелю. Дальше их, как и всю страну, ждут трудные годы, когда никто толком не понимает, что происходит и что делать. Лишившись благополучной жизни, Магда пытается заработать на хлеб, берется за любую работу. В квартире между подругами вспыхивают ссоры — причиной скорее общее отчаяние и паника, чем реальные противоречия. От конфликтов и безденежья девушка уезжает из Москвы в надежде на обещанную должность художника. Но работы нет; Магда едет к сестре во Владимирскую область — и на долгие месяцы оказывается в западне. Уехать оттуда она не имеет права, так как у нее нет официальной работы в Москве (или где-либо еще). Чтобы выжить, она устраивается в управление лесохозяйства в Ликине. Материалов для творчества почти нет — как и культурной жизни в деревне; Магда живет с родными, но невероятно тоскует по прошлым возможностям, по друзьям, по искусству.

«Стараюсь не думать о будущем. Рисовать хочется, но нет времени из-за огорода и службы, т. к. каждый день до вечера полем картошку и поливаем огород. Контора и огород — вот мой день, а время идет… Денно и нощно молю о спасении из плена, уж очень заедает тоска, и конца не видно. А зима здесь? Как прожить ее? Как жаль уходящих дней, времени, потраченного на бессмысленную работу»[103], — пишет она оставшейся в Москве Оболенской. Даже в эти трудные годы подруги по мастерской продолжают обмениваться посланиями: Надежда Лермонтова пишет из Петрограда, Юлия — из Москвы, Нахман — из глубинки. Наталья Грекова, чьи братья воюют в белогвардейской Добровольческой армии, скитается по стране с их семьями, а потом через Крым перебирается в Константинополь. Зилоти эмигрирует во Францию…

Вместе с тем нарастает противостояние между футуристами, которые теперь оказались близ новой власти, и художниками, не разделяющими их радикальные взгляды. Магда пишет Юлии: «Отчасти это наказание за прошлую слишком эстетическую и обеспеченную жизнь, нет навыка к заработку, самоутверждения мало, и зубов нет, чтобы кусаться и огрызаться, не отточены они у нас. Вот и без места она, а я в конторе на счетах щелкаю, и обе мы не у дела, а ведь есть у нас и вкус, и умение, и образование, а выходит так, что мы не нужны…»[104]

В 1919 году Магду спасают друзья: Лиля Эфрон вызывает ее работать театральной художницей тоже в глушь, но уже в Витебскую губернию — в народный театр в деревне Усть-Долыссы. Тут она хотя бы не в одиночестве, подруги вместе создают спектакли, хотя не хватает ни красок, ни других материалов, а за представления местные платят яйцами и молоком. Это лучше, чем ничего, — ведь в Москве многие голодают. Эфрон и Нахман ставят А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, А. Н. Островского, А. П. Чехова, Л. Н. Толстого…

В 1921-м Магда снова в Москве, живет в одной квартире с Оболенской. Но если Юлия, не испытавшая тягот жизни в провинции, смотрит на политическую ситуацию вполне позитивно, то Нахман настроена скептически. Одна из сестер Магды уже уехала из Советской России в Швейцарию.

В том же году девушка встречается с молодым индийцем Мандаямом Ачарией, боровшимся за независимость Индии. Ачария прибыл в РСФСР еще в 1919 году с группой соотечественников, ища поддержки большевиков в борьбе против английских колонизаторов. Он из рода браминов, высшей индийской касты священников и учителей. Ачария вел работу в Средней Азии и был возмущен тем, как подавляются бунты против советской власти, — получается, большевики в борьбе за свое господство ничем не лучше англичан? Уже решив выехать из страны, Ачария пытается добиться на это разрешения — как иностранный журналист, он под наблюдением Государственного политического управления. Из письма Оболенской Волошину известно, что летом 1922 года Магда и Ачария заключили брак, после чего покинули Советскую Россию.

В ноябре они были уже в Берлине, одной из столиц русской эмиграции, — русскоговорящие составляли тогда 20 % населения города. Несмотря на то что жизнь в Берлине была дешевой, устроиться было непросто. Магда выехала с советским загранпаспортом, у Ачарии статус вовсе непонятный — из Индии бежал под угрозой ареста, теперь стал на родине персоной нон грата. За проживание в стране молодоженам приходится платить высокий налог для иностранцев. Ачария пытается доказать, что уже несколько лет жил в Германии, подает документы на британский паспорт. Продолжает работать как журналист, но получает совсем немного.

Магда тоже ищет источники дохода. Известно, что она продавала свои работы. За время жизни в Германии сблизилась с еврейской общиной, иллюстрировала еврейский календарь и азбуку. Участвовала минимум в двух выставках. А в 1928 году прошла ее персональная выставка в галерее Каспер, и рецензию на нее поместил в газете «Руль» Владимир Набоков: «Человек, у которого есть чувство красок, счастлив в счастливом мире, где проливной дождь — не предвестник насморка, а прекрасный перелив на асфальте и где на ничтожнейшем предмете обихода горит обольстительный блик. У г-жи Нахман-Ачария это чувство есть, и она умеет им пользоваться полностью»[105].

С Набоковыми Магда познакомилась через подругу-пианистку, которая приходилась жене писателя двоюродной сестрой. В доме Набоковых они стали своими. Ачария приносил Владимиру книги из библиотеки для работы над романом «Дар», а Магда написала пастельные портреты и Веры, и Владимира, и его матери Елены Ивановны. Исследователь биографии и творчества писателя Эндрю Филд описывает портрет Набокова: «Он смотрит на нас с картины не только как человек, который точно знает, кто он и чего может достигнуть, а также чего уже достиг. Он еще молод, но он обладает особой верой в себя. Снимки этого периода… не схватывают этого качества его личности с той же отчетливостью, что работа Магды Нахман-Ачарии»[106]. К сожалению, оригиналы работ исчезли. После войны Набоковы пытались разыскать картины через объявления в газетах, но ничего не вышло. Косвенно известно, что Юлия и Магда продолжали обмениваться письмами, однако их переписка не сохранилась — скорее всего, Оболенская ее уничтожила, когда общение с уехавшими из страны стало представлять опасность.

В 1930-х годах эмигранты начинают покидать Германию — не столько из-за роста цен, сколько из-за накаляющейся политической обстановки. Супруги же не могут этого сделать. В Индии Ачария будет немедленно арестован, а в СССР то же самое ожидает их обоих. Магда наверняка знает, что несколько членов ее семьи уже репрессированы. Только к 1934 году благодаря хлопотам покровителей Ачария и Магда получают документы для поездок по Европе и немедленно уезжают в Швейцарию, где живет одна из сестер Нахман. Примерно в это время им приходит разрешение на возвращение в Индию. А уже в 1937-м году картины Магды демонстрируют в Германии на печально известной выставке «Дегенеративное искусство» вместе с картинами других авангардных художников, после чего все работы были уничтожены.

Видимо, Ачария приехал в Индию первым, а спустя примерно год, в 1936-м, смогла выехать Магда. Ей снова приходится начинать все заново — здесь, на другом конце света, ее никто не знает. Магда не очень-то вписывалась в культурные рамки: для индийцев ее искусство было слишком европейским, а европейцы, жившие в Бомбее, не принимали ее за свою, поскольку она была замужем за индийцем. Тем не менее Магда вступила в Бомбейское художественное общество и постепенно стала уважаемой художницей. Но этот путь занял годы.

Когда в 1947 году ее картины не приняли для международной выставки индийских художников, она в сердцах писала отборочной комиссии: «Я думаю, что, будучи 25 лет замужем за индийцем и пройдя с ним через все невзгоды, лишения и опасности изгнания и будучи гражданкой Индии, я имею право принять участие в выставке индийских художников. Более того, Индия не состоит из одного этноса. В конце концов, предубеждение против меня — это в основном предубеждение против цвета моей кожи, и трудно понять, как люди, которые пострадали от расизма, могут применять те же критерии к другим»[107].

Несмотря на такие неудачи, Магда много работала. В очерке, написанном о ней в 1948 году, куратор местного музея Герман Гетц отметил: «Искусство Магды Нахман — зрелое, далекое от шума и суеты рынка; искусство молчаливой души, русское по своим традициям, интернациональное по своим качествам, индийское в своей глубокой и нежной чуткости»[108].

Рецензии на ее творчество постоянно публиковались в местной прессе: «В ее картинах присутствуют спокойная объективность и точность выражения… <…> Ее портреты индийцев и индианок, одиноких и в группах, несут в себе эту мечтательную отрешенность»[109].

Магда пишет много портретов — увы, для нас сегодня многие анонимны: молодой человек в чалме, женщина в накидке, мальчик на корточках, крестьяне, как правило, в национальных костюмах, смотрят на зрителя. Лица детально проработаны, художница, любуясь, внимательно передает особенности внешности каждого своего героя или героини — прическу, форму глаз и бровей, оттенок кожи. Видно, что она рисует не национальные типажи, а конкретного человека, личность.

К сожалению, работы Магды Нахман индийского периода не сосредоточены ни в одном музее и лишь время от времени всплывают на аукционах и в галереях. После смерти Магды в 1951 году общественность Бомбея, спохватившись, отдавала ей дань в воспоминаниях, с удивлением обнаружив, сколь многие благодарны художнице за ее доброжелательную позицию. Она давала уроки, писала портреты, выставлялась, писала крестьян, детей, пейзажи — все это дышало человечностью и любовью к окружающим. Магда Нахман оставила глубокий след в искусстве молодых индийских художников, которые через нее соприкоснулись с традициями русской художественной школы начала XX века.

Ачария умер через три года после жены, так и не успев организовать ее выставку в Лондоне. Сейчас мы много знаем об истории художницы благодаря деятельности американской исследовательницы Лины Бернштейн, написавшей о ней книгу. Белые пятна в истории женщин в искусстве раскрывают сами женщины. Но картины Магды продолжают путешествие по белому свету, словно повторяя судьбу вечной изгнанницы.

Литература

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017.

Бернштейн Л. Магда Нахман: Художник в изгнании. — Бостон: Academic Studies Press; СПб.: БиблиоРоссика, 2020.

Бернштейн Л., Неклюдова Е. Курсивный шрифт эпохи: Почтовая проза из архива Ю. Оболенской // Наше наследие. 2017. № 121, 122.