И. Е. Репин. «Портрет Е. Н. Званцевой». 1889

Холст, масло. Финская национальная галерея, Хельсинки, Финляндия

Строгую тишину мастерской нарушил скрип двери — заглянула сама Елизавета Николаевна в нарядной шляпке для выхода:

— Извините, пожалуйста, Лев Самойлович, можно вызвать вас на минуту?

Бакст оторвался от созерцания готовящегося зазеленеть весеннего Таврического сада за окном и порывисто вышел. По классу тут же прокатилась волна шума: закашляли, завозились, зашептались. Даже натурщица, вроде бы сохраняя позу, и та как-то расслабила лицо.

— Магда, ну посмотри на мой этюд, пожалуйста! Я прямо не знаю, что у меня сегодня творится на холсте, карусель какая-то, — Юлия отбросила с лица прядь волос и случайно мазнула по щеке зеленой краской.

Магда подошла и вытерла пятно со щеки подруги. Посмотрела на ее этюд, потом скептически на свой.

— Юля, мне, наоборот, кажется, что тебе удалось уловить и показать эти красные и зеленые рефлексы от тканей на теле. А вот у меня просто каша сегодня и на мольберте, и в голове. Наверное, это весна! — Магда улыбнулась и закружилась.

— А кто пойдет гулять сегодня? Наташа, Варя?

Корпевшие над своими этюдами девушки оживились.

— Гулять, а куда? Пойдемте на Вербный базар!

— Ой, уже открылись?

— Да!

— Чудесно, тогда пойдем гулять до Гостиного Двора.

— Ой, я так обожаю базары, — защебетала Магда, — особенно…

Но тут в мастерскую вернулся Бакст, и все вновь прильнули к своим работам. Учитель, проходя мимо мольбертов, иногда останавливался и давал короткие комментарии:

— Вот здесь замылился совсем цвет. Подберите верный полутон, чтобы цвет заиграл! Следите за отношениями красок…

Занятие окончилось, и все получили задание на выходные — по три кусочка окрашенной бумаги: нужно написать этюд, выдержав три цвета, на сей раз синий, красный и песочный. Группа молодых людей и девушек, шумной гурьбой сбежав с лестницы, оказалась на улице. Четыре подруги — Юлия Оболенская, Магда Нахман, Варвара Климович-Топер, Наталья Грекова — дружно зашагали в сторону Знаменской улицы.

— Квартет, к вам можно присоединиться? — шутливо забежал вперед Александр Зилоти и поклонился.

— Ну разумеется!

И мы отправились дальше, вдоль залитой солнцем улицы, обещавшей измученным долгой зимой петербуржцам золотое, невиданное счастье там, вдали, за поворотом… Счастье и было, но только прямо сейчас. Эти годы учебы в школе Званцевой, наше общение, дружба, прогулки, когда мы часами шатались по опьяневшему от весны городу, покупали пушистые букетики вербы и деревянные расписные игрушки, восхищавшие нас своим колоритом и цельностью форм, непрерывно споря о том, что нам сегодня сказал мэтр. И казалось, что мы так и будем каждый день как одержимые писать этюды, чтобы после летних каникул вернуться в школу с ворохом работ. Что самое страшное — это обещанная Бакстом выставка, которую непременно разгромят в прессе, но это ничего, разве они могут что-нибудь понять!

Никто не знал, что за поворотом нас ждут Первая мировая война, а потом революция. Что Варенька Климович первой уйдет из нашего квартета, погибнув в 1914 году от неудачной операции. Что Бакст начнет сотрудничать с Дягилевым, да так и останется во Франции, покинув школу и всех нас. К нам придет новый учитель, и мы начнем постигать живопись заново. А затем — все перевернется с ног на голову, и наше содружество рассыплется. Магда, поскитавшись по провинции и наголодавшись, уедет в эмиграцию, как и тысячи, сотни тысяч других. Лермонтова, самая талантливая, умрет от туберкулеза. Грекова также окажется на чужбине, даже не по своей воле. А я… я останусь в России и проживу то, что мне было суждено, с моей счастливой несбывшейся любовью. И постараюсь записать то, что помню, и буду хранить эти бумаги как самое ценное, даже в войну, под бомбежками.

«Никогда не быть одиноким, оторванным от целого, быть частью целого, исполняющего свою задачу в общей работе, смотреть на мир такими большими глазами всей школы и вместе с тем оставаться самим собой вопреки решительно всем другим школам, порабощенным преподавателем или образцом, все это создавало незыблемую почву под ногами, такую прочную, какой, верно, уже больше не почувствуешь никогда. В соответствии с самочувствием были и взаимные отношения товарищей. При всем напряжении памяти я не могу вспомнить ни одной ссоры, ни одного недоразумения. Не было никакой зависти к успехам того или другого товарища, достижения одного были праздником для всей школы»[84] — так одна из участниц квартета подруг Юлия Оболенская скажет в записках о школе Елизаветы Званцевой.

Юлия была дочерью известного писателя и журналиста Леонида Оболенского, редактировавшего и издававшего журнал «Русское богатство». Видимо, атмосфера пишущей семьи сказалась в том, что она всю жизнь вела дневники и обширную переписку. Сейчас они стали бесценными документами эпохи. Благодаря ее архиву, который только начал изучаться, мы можем узнать много подробностей о преподавании в школе Званцевой, об однокурсниках Юлии, о Коктебеле, который сыграл в ее жизни очень важную роль, о круге интеллигенции, в котором она вращалась. Осознавая ценность своих записей, художница начинала составлять из них проекты будущих книг: о школе Званцевой, где училась, о своей большой любви — художнике Константине Кандаурове. Но работа, к сожалению, не была доведена до конца из-за наступившей Второй мировой и смерти художницы.

Среди учеников школы Званцевой — имена тех, кто станет новым лицом искусства авангарда: Елена Гуро, Михаил Матюшин, Софья Дымшиц-Толстая, Юлия Оболенская, Маргарита Сабашникова, Марк Шагал, Николай Тырса, Ольга Розанова, Надежда Лермонтова, Наталья Крандиевская-Толстая, Юлия Грекова и т. д. Среди преподавателей не только Лев Бакст и Мстислав Добужинский, но и заменивший их позднее Кузьма Петров-Водкин, именно здесь начавший свою деятельность в качестве учителя.

Неизвестный автор. К. С. Петров-Водкин с учениками (школа Званцевой). Петербург, 1913

Фотобумага матовая, тонкая; фотография черно-белая. Художественно-мемориальный музей К. С. Петрова-Водкина — филиал Федерального государственного бюджетного учреждения культуры «Саратовский государственный художественный музей имени А. Н. Радищева»

Кем была Званцева и почему ее фигура так важна, хотя ее собственных творческих работ практически не осталось? Во многих статьях только и читаешь о ней, как о «жестокой музе» или своенравной девице, которая мучила великого живописца Илью Репина. В отделе рукописей Третьяковской галереи хранится 74 письма Репина к Елизавете — свои ответные письма она уничтожила. Главное же ее детище — школу, которой она посвятила почти 18 лет жизни, — часто и вовсе называют по именам известных преподавателей: «школой Бакста и Добужинского», забывая об устроительнице. Тогда как школа — именно ее рук дело, о нем она заботилась и вела его, несмотря на финансовые трудности…

Елизавета Званцева училась искусству в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, в петербургской Академии художеств и в Париже — в академиях Филиппа Коларосси и Родольфо Жюлиана. Брала уроки у Репина и Чистякова, двух знаменитейших преподавателей и художников. Официально она так и не окончила ни одно из учебных заведений, но образование получила широкое. Тот же Репин высоко ставил ее талант (хотя его можно подозревать в необъективности).

Молодая художница появилась в мастерской у Репина осенью 1888 года по рекомендации его друга и педагога по Академии Василия Матэ. Репину 44 года, он недавно расстался с женой, с которой они прожили 15 лет; официальный развод так и не состоялся. У него четверо детей (старшие живут с ним, младшие остались у жены) и уже всероссийская популярность. Елизавете — 24. Видимо, художник, известный своей горячностью, сразу влюбился в девушку. Той хватало силы воли противостоять его чувствам. Игорь Грабарь пишет, что «ей, видимо, доставляла развлечение эта страсть и она, либо по неопытности, либо из понятного для девочки тщеславия, недостаточно решительно на нее реагировала. Но сделанные ею попытки охладить пламенного влюбленного только сильнее распалили страсть, и Репин потерял голову»[85]. Мне кажется странным перекладывать ответственность за все происходящее на младшего и более зависимого участника отношений. И в любом случае мы можем говорить обо всем лишь приблизительно: мы не знаем, как она отвечала, и слышим в их переписке только один голос — Ильи Ефимовича. Репин просит, умоляет, уговаривает, извиняется и снова признается в любви, подписываясь «ваш раб». При этом художник так и не оформил развод с женой, а значит, мог предложить лишь неофициальные отношения. Почему Званцева не прервала общение? Возможно, надеялась на охлаждение со временем. Слишком уважала как преподавателя. Хотела остаться друзьями. После очередной вспышки художница даже перешла заниматься в мастерскую к Павлу Чистякову, чтобы не видеться с Репиным. Но не разорвала отношения окончательно.

В 1889 году Репин пишет сразу два портрета Званцевой. Один дарит ей, а второй, где девушка в темном платье, останется с ним до конца жизни (теперь находится в музее в Хельсинки). В 1890-м Репин даже едет по приглашению Елизаветы в их семейное имение Тарталеи. Но в конце концов общение угасло окончательно, и в 1891-м Репин вернул Завнцевой ее письма, которые сам не решился уничтожить как знак окончания так и не случившегося, по сути, романа.

В 1897 году Званцева вместе с другом детства художником Константином Сомовым едет в Париж, оставив занятия в Академии. Проведя два года во Франции, открывает частную студию в Москве. Такие небольшие школы были очень популярны в Париже — вступительных сложных экзаменов не было, за скромную плату обучали всех желающих, и учителя были более свободны, чем в государственных академиях, скованных устаревшими программами. В конце века такие школы уже открыты как для мужчин, так и для женщин любого возраста и уровня умений. Во Франции Званцева почувствовала движение в сторону современного обучения. В ее московской школе преподают Валентин Серов, Константин Коровин, Николай Ульянов — яркие художники, которым есть что передать ученикам. К сожалению, вести регулярные занятия преподавателям оказывается скучно, и все сходит на нет.

Тогда Елизавета предпринимает вторую попытку: в 1906 году открывает школу в Петербурге. Преподавателями становятся Бакст и Добужинский. И это не просто учителя, но проводники новых теорий и нового подхода к живописи, который они вместе с Бенуа, Дягилевым, Сомовым и другими транслировали в сообществе «Мир искусства» и одноименном журнале.

Сомов участвует в подготовке к открытию школы, находит учеников, помещение, рекомендует преподавателей: «Не мешкайте! Бакст не изменил своего решения быть у Вас профессором и имеет уже для школы 6–7 человек учеников среди своих знакомых; я тоже имею человека 2, которые жаждут поступить к Вам. Да и у Вас было человек 5? Видите, сразу у Вас будет человек 10–12! Вчера я был в одном доме на Таврической (угол Тверской), два шага от Степановых, где отдаются две квартиры, я их не видел, но, говорят, в одной большой — круглая зала. В этом доме живет Вячеслав Иванов… Как приедете, тотчас пойдите смотреть этот дом. <…> Потребность в хорошей школе, по-видимому, большая в Петербурге, Бакст собирается Вам писать, и я ему сегодня посылаю Ваш адрес. Если Вам нужен помощник, не хотите ли Добужинского? У него есть имя, некоторая популярность, он отличный рисовальщик, прошел солидную школу в Мюнхене, очень милый человек и не избалованный избытком материальных средств; так что, я думаю, не откажется от преподавательства. Главное, не откладывайте…»[86]

В 1927 году, когда самой Званцевой уже не было в живых, а школа была 10 лет как закрыта, художница Юлия Оболенская объясняла возникшую в начале века высокую потребность в образовании: «В это время Академия художеств уже не пользовалась никаким авторитетом, и преподаватели, сами академисты, отговаривали учеников от поступления в Академию. В свое преподавание они вносили ту же бессистемность, какую сами получили из Академии: оно сводилось к указанию отдельных ошибок в рисунке, а в живописи — к отдельным маленьким рецептам, различным у каждого преподавателя. Суть как живописи, так и рисунка заключалась в перенесении на холст важных и неважных деталей; натуру бессознательно копировали… Молодежь бродила впотьмах, приходила в отчаянье, пыталась переменить школу»[87].

Центром притяжения становится фигура Бакста, он строг, но именно в строгости принципов ученики находят свободу для творчества. Сам Бакст в 1910 году подводил итог своей работы: «Мечта моей жизни все более и более воплощается. Четыре года совместной работы с учениками начинают наконец создавать ту атмосферу мастерской-храма, которая всегда волновала мое воображение… флюид подлинного, волнующего искусства… Я старался не столько учить, сколько будить желание искания, старательно оберегая ищущий молодой глаз от фальши и рутины»[88].

Мстислав Добужинский в книге «Встречи с писателями и поэтами» описывает атмосферу школы: «С осени 1906 года я начал преподавать вместе с Бакстом в частной художественной мастерской („Школа Бакста и Добужинского“), которая была основана Е. Н. Званцевой, бывшей ученицей Репина… „Башня“ и стала знаменитым названием собраний у Вячеслава Иванова, его „сред“ — нового литературного центра Петербурга. Приезжая два раза в неделю в школу, я очень скоро через Званцеву познакомился с „верхними жильцами“ и не пропускал случая заходить к ним… Званцева была своим человеком у Ивановых и была близка ко всему их кругу, а Волошин, один из ближайших друзей Вяч. Иванова, даже и поселился в квартире Званцевой и женат был на учившейся в нашей школе Маргарите Сабашниковой. Все это как-то домашним образом сближало школу с „башней“, и школа не могла стоять в стороне от того, что творилось „над ней“. Некоторые ученики, по примеру Бакста и моему, бывали тоже посетителями гостеприимной „башни“. Сама же школа под „башней“ становилась не только школой, а маленьким „очагом“, как бы содружеством, где в исключительной атмосфере зрело немало будущих художников»[89].

Оболенская вспоминает: «Сама Е<лизавета> Н<иколаевна> произвела на нас чрезвычайно привлекательное впечатление: она вся искрилась жизнью, суетилась, спорила, сердилась, улыбалась в одно и то же время. Чудесное лицо и милое имя открывшей нам дверь ее племянницы Маши незаметно прибавили какую-то долю очарования к общему впечатлению»[90].

Работали по следующему расписанию: «Время нашей работы согласно объявлению распределялось так: занятия от 10 до 3 часов, рисунок на два дня, третий день на память; этюд на 2 дня — третий день же на память… Рисовали два дня; в среду приходил Добужинский. В этот же день начинали этюд. В пятницу приходил Бакст, а по субботам бывали наброски. Натурщиков ставили по соглашению и всегда на ярких фонах. Красивых натурщиков не любили, так как они давали мало простора для выявления характерных черт. Натуру выбирали за характерность, за значительность силуэта»[91]. Работать продолжали и дома, и на каникулах: летом Бакст каждый день требовал по этюду, сделанному на пленэре!

К сожалению, мастерская не приносила Званцевой дохода. Она не имела права просить субсидии у Академии художеств (таково было условие для открытия школы). При этом талантливых учеников Елизавета Николаевна брала бесплатно или за умеренную плату. Школа часто переезжала, подыскивая помещения подешевле.

В 1910 году прошла итоговая выставка. Работы были представлены без подписей, анонимно, так как Баксту был важен не индивидуальный прогресс, а общее впечатление. На выставке побывал Репин и написал разгромную рецензию — он не принимал нового искусства и идейно конфликтовал с участниками «Мира искусства», так что даже былая симпатия к Званцевой не помогла ему увидеть в работах нечто ценное. «Редакция „Аполлон“ по ошибке взяла себе имя бога солнца, света и красоты: она всецело служит отвратительному египетскому божеству — Пифону — безобразный раскоряка, в виде лягушки, он олицетворяет все гнусное и вредное в жизни человека… Моим Вергилием в аду „Аполлона“ был Н. Д. Ермаков. Когда со стен лезли в глаза мои отвратительные малевания циклопов — учеников Г. Бакста, я не знал, куда укрыться, и схватился за плечи моего спутника, чтобы не упасть от головокружения»[92], — писал Илья Ефимович в газете «Биржевые ведомости».

В том же году Бакст по приглашению Дягилева уехал в Париж, и на его место Званцева пригласила Кузьму Петрова-Водкина. Для учеников это момент сомнений: Бакст был для них всем, и многие не знали, смогут ли заниматься с другим преподавателем. Но те, кто в итоге остался в школе, признали авторитет нового учителя и были покорены его сферической перспективой и видением цвета.

Сразу после революции Елизавета закрыла дело — в условиях полной неопределенности платить аренду было слишком тяжело. Об остальных годах ее жизни известно мало. Видимо, сперва она жила в своем имении, потом переехала в Москву, где работала с беспризорными детьми. Званцева умерла в 1921 году от наследственной болезни сердца, обостренной голодом тех лет и сложными условиями даже не жизни, а выживания. Имение ее погибло. Почти не сохранилось и ее картин. Зато ученицы и ученики оставили большое и разнообразное наследие, за которое мы можем быть благодарны энтузиазму и настойчивости Елизаветы Званцевой, ведь хорошая школа — это всегда больше, чем просто сумма стен, учителей и уроков, это дух будущего.

С портрета Репина на нас смотрит молодая женщина с античными пропорциями лица. Простое черное платье, из украшений — узкое золотое ожерелье, обхватывающее шею, и такой же браслет. Она смотрит с легкой полуулыбкой, руки сложены на коленях. Кажется, ничего особенного, но оторваться от ее взгляда невозможно. Именно этот портрет Репин забрал с собой в Куоккалу, на дачу, которая в конце жизни оказалась его последним домом на территории Финляндии (ныне — музей И. Е. Репина в поселке Репино). Перед смертью он внезапно переписал фон картины — из серого сделал его мерцающе-розовым. Возможно, просто хотел еще раз вспомнить Елизавету Званцеву.

Судьба Оболенской, прошедшей школу Званцевой, была тоже непростой — по-другому тогда и не могло быть. Определяющим в личной и художественной истории Юлии Оболенской стало лето 1913 года, когда она с матерью, с ее другом и с подругой по школе Магдой Нахман приехали в Коктебель. Волошин и Оболенская подружатся на всю жизнь, да и другие встречи-знакомства-дружбы того лета станут для многих главными в жизни.

У критика, поэта, художника Максимилиана Волошина — Макса, как все его называли, — гостили москвич Константин Кандауров, любитель, коллекционер и знаток живописи, работавший в Малом театре, а по совместительству являвшийся секретарем объединения «Мир искусства» в Москве. Тогда он еще не художник — писать Кандауров начнет именно под влиянием Юлии. Впрочем, влияние было взаимным. Сначала он станет помогать Оболенской, вдохновлять и поддерживать ее в поисках собственного художественного пути. А после и сам, зарядившись ее энтузиазмом, начнет работать.

Юлия Оболенская. «Коктебель». Крым. 1917

Холст, масло. Вологодская областная картинная галерея

Юлия и Магда ходят на этюды, а также сближаются с компанией Эфронов, Мариной Цветаевой и др. Этому помогает в том числе литературное дарование Оболенской, которая пишет шуточные стихи — впрочем, никак не считая себя поэтессой.

Вообще, шутки, ирония, карнавал постоянно сопутствовали общению в доме Волошина. Например, Оболенская писала заметки в придуманную газету «Коктебельское эхо» от лица некоего вымышленного Юлиана.

Лето заканчивается, все разъезжаются. А Юлия по мотивам поездки работает над своей первой самостоятельной вещью — «Автопортрет» (сохранился только второй его вариант). С Кандауровым завязывается переписка, которая становится все более и более романтической. На автопортрете художница изображает себя полулежащей, опершись на локоть, на фоне коктебельского пейзажа. Ярко-красное, простого фасона платье и греческие сандалии, гладкая прическа — наряд вне времени, словно из любой эпохи. Так может быть одета и современная девушка, и жительница древней Киммерии. За ее спиной дышат тысячелетия: космический горный вид с фиолетово-рыжими горами и синим блюдцем моря.

Лето следующего, 1914 года оборачивается уже оглушительными романами и не менее оглушительными скандалами. А потом приходит война. Юлия в Петрограде, Константин в Москве с женой и разрешать ситуацию не торопится: «Наши души должны быть вместе. Это тоже соединение, которое должно принести прекрасные и чудные плоды»[94]. Роман продолжается в письмах и в творчестве.

Оболенская начинает участвовать в петербургских и московских выставках, устройством которых занимается Кандауров. Он покупает для Юлии старинных игрушечных зверей для натюрмортов, холсты разного цвета, обсуждает эскизы работ, предлагает идеи картин: «По-моему, все прекрасно, и я только прошу, как можно больше удержать намеченные краски. Очень рекомендую дать четкий рисунок пальм… Работай, моя радость. Как все прекрасно!»[95] «Я давно мечтала о том, чтобы живопись стала моим языком, — но на деле выходило иное; она была отдельно, а я с моей жизнью отдельно. Теперь я каждую вещь пишу, как письмо тебе, и знаю, что ты все прочтешь, как буквы. Поэтому живопись слилась с моей жизнью, стала моей душой», — пишет она в ответ[96].

На выставке в Москве в 1915 году — целый зал работ Оболенской, почти полтора десятка картин. Кандауров выступил импресарио Юлии на этом дебюте, и работа не пропала зря — молодую художницу заметили, ее живопись не потерялась даже на фоне громких скандалов с футуристами.

А уже в начале 1916-го Юлия с родными перебралась в Москву. За ней переехала и Магда Нахман. Начался новый, московский период. Близкая дружба с четой Ходасевичей, переписка с Волошиным. После революции жизнь повернулась так, что все были заняты в основном выживанием. Оболенская участвует в общественных работах — чистит от снега железную дорогу, дворы, крыши. Как художница берется за любое дело: рисует плакаты, оформляет улицы к празднику. Времени и сил на собственное творчество почти не остается.

Все больше друзей покидают страну — в эмиграцию уезжают Ходасевичи, Магда с мужем, Марина Цветаева с Сергеем Эфроном. Волошин продолжал жить в Крыму, который переходил от красных к белым и обратно. Кандауров так и не собрался уходить из семьи. О том, как тогда выживали, дают представление строчки писем Юлии: «Еще для праздника пили кофе с черным сухарем и сахарным песком (немного выдали). Сухарь пахнет мылом, сахарный песок — керосином, кофе ничем не пахнет, потому что его там и нет»[97].

Тянутся 1920-е — череда потерь, болезней, расставаний, смертей. Практически все, кто составлял круг общения, — художники, поэты, писатели, театралы — либо эмигрировали, либо умерли, либо вынуждены оставить творческие искания ради ежедневного заработка. Серебряный век окончился безвременьем. А в личной жизни, осложненной состоянием здоровья Константина Васильевича, также накопилась усталость. Пару раз они ездят в командировки в Туркестан; от них остаются легкие, акварельные зарисовки Оболенской — туркменка на верблюде, галдящий рынок Бухары, стоянка в пустыне. Правда, за этими яркими картинками в письмах встает иная реальность: голод и страшные болезни из-за антисанитарии, косившие людей тысячами.

В это время в Москве, сопротивляясь застою в художественной жизни, Кандауров создает объединение художников под бодрым названием «Жар-цвет», идейно наследующее ушедшему «Миру искусства». Общество открыто для всех желающих. Однако устраивать выставки, не обремененные идеологией и не одобренные сверху, становится все сложнее, и эта работа из блага становится проклятием. Тем не менее с 1924 года Кандаурову в течение нескольких лет удается их проводить.

В 1927 году Юлия пишет воспоминания о школе Званцевой и читает их в Академии художеств. Этой работой, значение которой сегодня невозможно переоценить, она как будто отдает дань памяти окончательно ушедшей в прошлое эпохе. После единственного чтения текст не был нигде опубликован и остался в рукописи в архиве Оболенской; он увидел свет лишь в последние годы, когда исследователи заинтересовались историей школы.

В 1929 году Оболенская и Кандауров в последний раз провели лето в любимом Крыму. Помимо заказных зарисовок про сбор винограда, сохранился рисунок «Наша дорога»: черной акварелью намечена уходящая через поле дорога и на ней две фигуры — мужская впереди, вполоборота, за ней торопится женская, вдали видна феодосийская крепость. В 1930 году Константин Васильевич умер; Юлия была с ним в больнице до последней минуты.

Дальше жизнь тянется будто по инерции: художница преподает, иллюстрирует книги, исполняет какие-то заказы, но все это — словно тень предыдущей, настоящей жизни, солнечной и яркой. Когда пришла война, художница передала самые ценные письма и бумаги в Третьяковскую галерею, пытаясь сохранить наследие. После эвакуации она в 1945 году возвратилась в Москву, где, не дожив нескольких месяцев до окончания войны, умерла. Оставшиеся в ее архиве документы поступили в Литературный музей (ни наследников, ни друзей рядом уже не было). Однако архив был слишком большим, и его рассредоточили по нескольким местам. Это сыграло роковую роль: имена Оболенской и Кандаурова долго оставались на обочине внимания тех, кто изучает Серебряный век. Повлияло и то, что живопись Оболенской практически не сохранилась: автопортрет в Астраханской государственной картинной галерее имени П. М. Догадина, пейзаж в Русском музее, монументальная работа «Слепые» в ярославском музее, графика в запасниках Третьяковской галереи — вот практически и все.

Архив Оболенской, хрупкие кусочки бумаги, составившие в итоге несколько мешков, которые она не выбросила даже в самые тяжелые времена, позволяют восстановить образ не только самой художницы, но и школы Званцевой, представить тех, кто был с ней связан. На этих листках море с шумом набегает на галечный пляж, зреет виноград, молодые и загорелые поэты и поэтессы, художники и художницы влюбляются, ревнуют, посвящают друг другу портреты и поэмы, играют в самодеятельном театре и готовятся участвовать в настоящей трагедии, приготовленной для всех неумолимым временем, — вот-вот прозвенит третий звонок и поднимется бархатный занавес… Хранить в тяжелейшие дни то, что сейчас никому не нужно, и неизвестно, будет ли когда-нибудь нужно, хранить и передавать дальше, вопреки всему, самим этим жестом передачи поддерживая надежду, что и потом, и после тебя найдутся те, кто сохранит, прочитает, узнает, — невероятный подвиг веры и любви.

Юлия Оболенская. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Невский проспект». 1926

Бумага, линогравюра. Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля

Литература

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017.

Добужинский М. В. Воспоминания. — М.: Наука, 1987.

Пророкова С. А. Репин. — М.: Терра, 1997.