А. В. Щекатихина-Потоцкая. 1920-е

Фотобумага, печать черно-белая. Ивангородский филиал Государственного бюджетного учреждения культуры Ленинградской области «Музейное агентство» — Ивангородский музей

За что людям выпадает такое счастье? До сих пор я часто просыпаюсь по утрам в холодном поту и несколько мучительно долгих секунд не понимаю, где нахожусь: там, в голодном Петрограде, где нужно будет ломать очередной стул для растопки печи и чудом добывать крупу, чтобы сварить сыну жиденький суп, или уже тут? Ровное слепящее солнце за ставнями и гортанное пение, доносящееся с ближайшей мечети, убеждает, что я по-прежнему в моем личном египетском раю.

Сейчас я распахну ставни навстречу новому дню и увижу наш сад с розами, платанами и финиковыми пальмами. Иван Яковлевич, встав в шесть утра, уже работает в мастерской, а сын возится в тени с Муфтой и ее щенками Хеопсом и Клеопатрой. Я наскоро выпью кофе и перейду в мастерскую, где стоят большие столы и стены украшены старинными персидскими набойками с изображениями всадников. Уже совсем скоро приедет из Парижа моя печь для обжига, и я приступлю к любимому делу, а пока буду готовить эскизы и заниматься зарисовками, ведь здесь такое богатство для глаз художника!

Сразу за стеной мастерской — старинный базар, как из сказок «Тысячи и одной ночи». Там полные ярких невиданных фруктов лавочки с полотняными навесами, мастеровые работают прямо на улице, там проходят, качая бедрами, закутанные в черное бедуинские женщины, и толстые торговцы в цветных халатах и тюрбанах, подкручивая усы, глядят им вслед, идут тяжело нагруженные верблюды, а нищие тощие дервиши сидят, вросши в пыль, на дороге, и обливаются по́том в полуденном зное. Если пойти в другую сторону — попадешь в музей, полный иных сокровищ: старинная керамика, пленяющая простотой линий, статуэтки древних богов и богинь с головами животных, загадочные папирусы и каменные барельефы, — срисовывая эту графику, можно пальцами почувствовать прошедшие тысячелетия.

После работы, когда спадет дневная жара, мы пойдем гулять. Может, в европейскую часть Каира, где есть кинотеатр прямо под открытым небом, модные кафе с мороженым и десертами и дансинги, как в Париже. А может, в мусульманскую, где можно зайти в старинную мечеть или потеряться в лабиринте узеньких улочек. Или от последней остановки трамвая отправимся на осликах в пустыню наблюдать, как садится солнце на фоне громадных пирамид, тени из сиреневых становятся бархатно-черными и звезды гроздьями повисают в небе.

Каждый вечер, засыпая, я надеюсь, что не проснусь, горя от лихорадки, в моей круглой комнате в Доме искусств, выходящей окнами на угол Мойки и Невского проспекта…

Яркий, звенящий, нарядный, певучий — фарфор художницы Александры Щекатихиной-Потоцкой. На блюдах и вазах, чашках и чайниках танцуют крестьяне, матрос ведет на прогулку работницу в модных сапожках, солдат наяривает на гармони, мать в богатом кокошнике качает на коленях сверток с младенцем. И на них же — плачущее лицо крестьянки, на ладонях которой — маленькие люди, протянувшие к ней руки (блюдо «Страдание России»). Грозный красный лик, словно со старой иконы, превращает обычную чашку в скульптурную голову какого-то древнего божества (чайная пара «Красный лик»). Художница черпает вдохновение в народных сказках, лубках, потемневших образа́х и старинных летописях, но пропускает их через модерн, добавляет угловатой пластики авангарда — и получается уникальный сплав традиций и современности.

Александра Щекатихина-Потоцкая (автор рисунка). Блюдо декоративное «Прогулка матроса 1 мая в Петрограде». 1921

Фарфор, роспись надглазурная, позолота. Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры «Всероссийский музей декоративно-прикладного и народного искусства». Фото: Wikipedia / Shakko (Sofia Bagdasarova)

Увидеть отдельно собрание работ Щекатихиной-Потоцкой сложно. Много ее вещей есть в Эрмитаже, но в постоянной экспозиции вы их не найдете, поскольку экспонируются они только во время специальных выставок. Кое-что стоит в витринах Русского музея — если обратите внимание на несколько коридоров с фарфором и стеклом на втором этаже корпуса Бенуа. Отдельно история фарфора собрана в музее Императорского фарфорового завода (в советское время — Ленинградский, знаменитый ЛФЗ), чьи сервизы и чайные пары были и есть, наверное, в каждом втором доме по всей стране. Однако туда добираются далеко не все, а лишь большие любители этого тонкого и хрупкого искусства.

Удивительно, но благодаря счастливому стечению обстоятельств (точнее, неравнодушию некоторых женщин) Щекатихина-Потоцкая — буквально единственная художница, которой установлена мемориальная доска в Петербурге. В 2015 году на Петроградской стороне, на доме, где они с мужем художником Иваном Билибиным прожили вместе несколько лет (он умер в блокадном 1942-м), а затем Александра жила до смерти в 1967 году, установлена доска, где названы имена их обоих. Эту идею предложила знаменитая современная художница по фарфору Инна Олевская, считающая Щекатихину-Потоцкую своей учительницей в искусстве, а поддержала председатель совета директоров ОАО «Императорский фарфоровый завод» Г. В. Цветкова, своими глазами видевшая ажиотаж вокруг работ Александры в Лондоне. В итоге старую доску, где был указан только Билибин, сменили на новую.

Мне повезло попасть на небольшую выставку работ художницы в музее-институте Рериха — у Николая Рериха она училась в Рисовальной школе ОПХ и после не раз встречалась с ним уже в Европе. Небольшая комната музея была наполнена уникальными экспонатами и документами: письма, открытки, фотографии, эскизы, картины и, конечно, фарфор из музеев и частных коллекций. На площади 20 кв. м передо мной в этих вещах развернулась невероятная история жизни, полная по-голливудски неожиданных поворотов.

Эпизод первый — плодотворный. Учеба в Петербурге — именно тогда Александра встретилась с Билибиным; он был ее преподавателем в Рисовальной школе (и был женат на другой художнице), отмечал талант Щекатихиной и даже настоял, чтобы она отправилась в поездку по городам Русского Севера. Знакомство со старинным русским искусством (от прялок и вышивок до белокаменных храмов) оставило в ее душе глубокий след. Позже Щекатихина участвовала вместе с Рерихом в росписи храма во Флёнове, рядом с имением княгини Марии Тенишевой Талашкино. Исторические впечатления и мотивы, подпитанные еще и тем, что она сама происходила из семьи староверов (дед — иконописец, бабушка по другой линии — известная вышивальщица), легли потом в основу ее работ над костюмами, иллюстрациями, декорациями для театра. Сильное влияние на становление художницы оказала стажировка в Европе: в 1913–1914 годах она побывала во Франции, Италии, Греции, обучалась в Академии Поля Рансона у Мориса Дени, который особенно выделял ее фантазию и свободу рисунка: «Я наслаждаюсь этими рисунками и картинами, как и тонким орнаментом ваших золоченых чашек и блюдец. Я нахожу в них спонтанность, поэзию, славянский шарм и женственность, которые очаровали нас в Академии Рансона, но с вновь приобретенными оттенками», — написал он позже в связи с открытием ее выставки в Париже[80].

Эпизод второй — бурный. Время после революции, героиня уже замужем, растет сын, а в 1918 году Александра Щекатихина-Потоцкая начинает работать на Фарфоровом заводе. Тогда художник Сергей Чехонин возглавил художественный отдел завода и собрал блистательную команду, чьи работы стали хитами на зарубежных выставках и ярмарках, объектами охоты собирателей и музеев. Эскизы молодой мастерицы, свободные и самобытные, выделялись даже среди работ зрелых художников. На ее фарфоровых изделиях кружилась в танце плясунья, летел черт, оживали Снегурочка, Садко, Конек-горбунок и другие герои сказок. Работа с фарфором была для художницы способом выжить и прокормить ребенка, а стала судьбой.

Эпизод третий — ледяной. Молодая художница овдовела, в Петрограде голод, она с маленьким ребенком живет в Доме искусств (ДИСК) на Невском, в коммуне литераторов и художников. В одном здании собрали гениев литературы и искусства, чтобы они были под надзором и опекой советского государства. Творцы по разнарядке получали пайки — крупу, мороженую селедку и даже папиросы, воровали старинные кресла для растопки буржуек, выменивали книги или остатки одежды на предметы роскоши вроде сахарина, крутили романы, учили молодежь, писали, работали, жили. Почти каждый вечер в ДИСКе проходили чтения стихов и научные диспуты, а любая встреча в коридоре рисковала перерасти в интеллектуальную битву.

Владислав Ходасевич в воспоминаниях «Белый коридор» пишет: «Та часть „Дома искусств“, где я жил, была когда-то занята меблированными комнатами, вероятно, низкосортными. К счастью, владельцы успели вывезти из них всю свою рухлядь, и помещение было обставлено за счет бесчисленных елисеевских гостиных: банально, но импозантно и уж во всяком случае чисто. Зато самые комнаты, за немногими исключениями, отличались странностью формы. Моя, например, представляла собою правильный полукруг. Соседняя комната, в которой жила художница Щекатихина… была совершенно круглая, без единого угла, — окна ее выходили как раз на угол Невского и Мойки. Комната М. Л. Лозинского, истинного волшебника по части стихотворных переводов, имела форму глаголя, а соседнее с ней обиталище Осипа Мандельштама представляло собою нечто столь же фантастическое и причудливое, как и он сам… Достоинством нашего коридора было то, что в нем не было центрального отопления: в комнатах стояли круглые железные печи доброго старого времени, державшие тепло по-настоящему, а не так, как буржуйки. Правда, растапливать их сырыми дровами было нелегко, но тут выручал нас банк. Время от времени в его промерзшие залы устраивались экспедиции за картонными папками от регистраторов, которых там было какое-то неслыханное количество. Регистраторы эти служили чудесной растопкой, как и переплеты столь же бесчисленных копировальных книг. Папиросная же бумага, из которой эти книги состояли, шла на кручение папирос. Этой бумагой „Диск“ снабжал весь интеллигентский Петербург. На нее же порой можно было выменять пакетик махорки у мальчишек и девчонок, торговавших на Невском. Один листок этой бумаги сохранился у меня по сей день»[81].

Жизнь в ДИСКе описана Ольгой Форш в романе «Сумасшедший корабль». Она тоже была художницей, которая, однако, выбрала карьеру писательницы. Тем не менее рисование осталось для Форш увлечением на всю жизнь, а герои многих ее романов связаны с искусством. В дилогии «Сумасшедший корабль» и «Ворон» она откровенно описала невероятный быт интеллигенции 1920-х годов (впоследствии эти романы были на долгие годы запрещены и вплоть до перестройки издавались только за границей):

«Все жили в том доме, как на краю гибели. Надвигались со всех фронтов генералы, и голод стал доходить до предела. Изобретали силки для ворон, благо в книжке „Брестские переговоры“ вычитали, что прецедент был и немецкие военные чины ворон уже ели. От чувства непрочности и напряжения обычных будней уж не было, и сама жизнь стала вовсе не тем или иным накоплением фактов, а только искусством эти факты прожить. Ни обычных норм во взаимоотношениях труда и досуга, ни необходимости носить те или другие маски, вызываемые положением или доселе привычной иерархией интеллигентских оценок. И вместе с тем именно в эти годы, как на краю вулкана богатейшие виноградники, цвели люди своим лучшим цветом. Все были герои. Все были творцы. Кто создавал новые формы общественности, кто — книги, кто — целую школу, кто — из ломберного сукна сапоги»[82].

Сын Щекатихиной впоследствии вспоминал, как мама сажала его, укутанного во все имеющиеся тряпки, на санки и везла с собой на работу в училище А. Л. Штиглица, где художники работали над эскизами для завода, — там он грелся у печки, пока она рисовала. Билибин в это время уже в эмиграции, еще раньше он расстался со своей второй женой. Художник пил, и это было причиной его проблем в семейной жизни. С 1920 года он жил в Египте, эвакуировавшись туда из Новороссийска. С ним отправилась его ученица, молодая художница Людмила Чирикова (вместе с ее сестрой они бежали из советского Крыма на пароходе и оказались в Каире из-за тифозного карантина). Билибин безнадежно влюблен в Людмилицу, как он ее называет, она работает с ним над заказами, но на его чувства не отвечает. Затем девушка уезжает в Европу, к родным, а влюбленный продолжает бомбардировать ее письмами. Но в конце 1922 года ему внезапно приходит письмо из России, от Шурочки, и Билибин, уставший от одиночества, решается на невозможное: по переписке предлагает художнице приехать к нему в Каир и стать его женой. Под предлогом стажировки по росписи фарфора Щекатихина-Потоцкая выезжает из СССР с ребенком в Берлин, а оттуда едет в Африку, к Ивану Яковлевичу. Эта авантюра принесла счастливый результат: они прожили вместе 20 лет — до самой смерти художника.

Эпизод четвертый — невероятный. Когда рассматриваешь фотографии Александры в белых модных платьях и шляпках на фоне египетских пирамид, тысячелетних храмов, среди пальм и восточных базаров, зная, что она только что чудом вырвалась из промерзшей и оголодавшей Северной столицы, это кажется сказкой. Сказкой было и то, что с Билибиным они поладили. Щекатихиной удавалось сдерживать его страсть к алкоголю, они оба много работали, Билибин хорошо относился к ее сыну Славику. Впоследствии Мстислав Потоцкий описывал их жилье в Каире: «Узкое окно фасада выходило в сад, окна противоположной стороны смотрели на одну из улочек, ведущую к арабскому рынку Муски. Иван Яковлевич занимал огромную мастерскую и две комнаты. На одной из стен мастерской висела персидская декоративная ткань с изображением битвы. В правом углу на столе стояли керосиновая лампа, банки с водой, чашечки с разбавленной краской, из стаканов торчали кисточки и карандаши. Здесь же лежали тюбики с акварельными красками, кальки, бумага. За этим столом работал Иван Яковлевич. В другом углу разместилась со своим фарфором Александра Васильевна»[83]. Они путешествуют по Палестине и Сирии, посещают Иерусалим, потом живут в более благоприятной по климату Александрии. А в 1925 году перебираются в Париж.

Эпизод пятый — роскошный. В Париже оба завалены заказами. Снимают прекрасное ателье на бульваре Пастер, где собирается местный бомонд — и русские, оказавшиеся во Франции, и французы, интересующиеся искусством. Художница работает не только с Ленинградским фарфоровым заводом (она не прекращает сотрудничество с СССР), но также с Севрской и Лиможской мануфактурами. Билибин создает декорации для опер и балетов, в том числе для дягилевских балетных Русских сезонов. Щекатихина-Потоцкая тоже делает эскизы костюмов для театра, разрабатывает модели одежды, рисунки для тканей, иллюстрации. Она принята в Общество независимых художников, участвует в осенних салонах, в салонах Тюильри.

Александра Щекатихина-Потоцкая. «Сватовство». 1934

Холст, масло. Государственное бюджетное учреждение культуры Ленинградской области «Музейное агентство»

В 1926 году проходит персональная выставка в галерее Дрюэ. При этом ее фарфор участвует и в заграничных выставках ЛФЗ. На гонорар от сервиза, выполненного для самого Ротшильда, Щекатихина покупает вскладчину с друзьями участок земли на юге Франции. Там они строят небольшую дачу. Но постепенно заказы становятся редкими, содержание и отопление огромной мастерской стоят больших денег, а за работу не всегда вовремя и полностью платят. Грянул мировой финансовый кризис. Билибин, тоскующий по родине, снова начинает пить.

Эпизод пятый — трагический. В 1935 году Билибин получил советское гражданство и с женой и сыном возвратился в Советский Союз. Тогда многие эмигранты делали подобный выбор, но не всем так повезло, как ему. Билибин получил место профессора в Академии художеств, Александра же вернулась на родной фарфоровый завод. Они работают по-прежнему: заказы для театра, иллюстрации к книгам. Но — начинается война. Супруги переезжают в общежитие прямо в Академии, которое называют «профессорский дот». Там Билибин самой трудной зимой 1942 года умирает от истощения. Шурочка и сама в это время больна воспалением легких, но ей все же удается выкарабкаться. Спустя некоторое время после войны ее стилистика становится неугодной — художницу выгоняют из Союза художников, она тяжело переносит это, болеет. В 1953 году пришлось выйти на пенсию и закончить работу на заводе. В 1955-м состоялась ее первая персональная выставка в Ленинграде. В 1967-м Щекатихиной не стало.

Сын Мстислав бережно сохранил документы и коллекцию искусства своей матери и Билибина — уникальные вещи стали основой Ивангородского художественного музея (видимо, столичным музеям опальная художница была не так интересна). А фарфор Александры Щекатихиной-Потоцкой до сих пор блистает на любой выставке в любом музее, становясь центром экспозиции. Звери, цветы, люди, сказочные герои — все в ее работах пронизано сердечным теплом, и оно, как золото, не тускнеет со временем.

Литература

Александра Щекатихина-Потоцкая. — СПб.: Palace Editions, 2009.

Билибин И. Я. Статьи. Письма. Воспоминания о художнике. — Л.: Художник РСФСР, 1970.

И. Я. Билибин в Египте 1920–1925 гг. Письма, документы и материалы. — М.: Русский путь, 2009.

И. Я. Билибин. 1876–1942. А. В. Щекатихина-Потоцкая. 1892–1967. — Л., 1977.