Не каждый день... не каждый месяц... не каждый год подросток покидает родные пенаты! Как только я станцевала на столе танец человека, который временно никому ничего не должен, я ощутила нечто странное, что поначалу ошибочно интерпретировала как зов Восточных Саян. Уже потом, когда я с изменившимся лицом покидала пик задолго до вершины, выяснилось — это был не он. Но разбираться в момент зачина, как обычно, было некогда. Я побросала в рюкзак что попало и немедленно выехала в буй. Выехать в буй вообще кажется мне наиболее естественным ответом на любой вызов — тем более на зов — тем более на зов буя.

Я пожизненный участник арт-проекта для особо одарённых путешественников «Забудь две вещи». Конечно, есть бесхитростные, беспроигрышные варианты — забыть документы и деньги, оставить дома билеты и фотоаппарат. Но это олдскул и общее место. Хочется соединить традиции и индивидуальность. Можно забыть нож и туалетную бумагу — это достойно, но банально. Я искала более тонкое, интеллигентное и смелое решение, поэтому забыла расчёску и карту памяти. Тяжёлый фотоаппарат я, естественно, взяла. Какой дзен — оказаться среди бесконечной красоты обременённой здоровенным фотоаппаратом, но быть не в состоянии сделать ни одного снимка!

Природа оценила оригинальность моего решения. «Не сможешь фотографировать горы? Расслабься, ты их даже не увидишь!» — сказала она и немедленно наслала катаклизм с элементом всемирного потопа. Ветер выл, гром грохотал, синим пламенем пылали стаи туч над бездной буя. За три минуты ходьбы по посёлку я промокла до основанья. Ветер норовил влепить меня лицом в забор. С таким ветром я встречалась лишь однажды — когда летала в городе Братске. Это была чудесная командировка — достаточно сказать, что выехать в неё пришлось первого января, потом я оказалась на девятом этаже совершенно пустого общежития, где сидела на широком подоконнике, а внизу выли собаки. Братск был гостеприимен. Ранним утром я зашла в длинную узкую арку, и туда же дунул штормовой ветер, прямо в спину. Он приподнял меня над землёй, и пару шагов я проскользила над асфальтом, как во сне... Тут же ветер бил в бок и явно добивался, чтоб я встретилась с забором. На улицах посёлка не было никого, и только граффити «Телепузик!» и выцветший рекламный плакат «Наслаждайся!», складываясь в связный текст, служили эпиграфом к происходящему. Тут я зашла в магазинчик, чтобы хотя бы обтечь, и продавщица немедленно налила мне горячего чаю — будь благословенна Бурятия!

Целую жизнь спустя я сидела под кровом тёти Дуси, мастерицы устного слова, и отправляла Дашке смску. Под впечатлением от дождя волосы превратились в Пизанскую башню. Неконтролируемо вьющуюся под экстравагантным углом, неуправляемую, неумолимо кренящуюся башню на всю голову. Забытая расчёска обещала аукнуться. Стемнело. Дождь стихал. С улицы неслись убаюкивающие звуки драки.

Чего только со мной не было потом: будучи загнана в угол, выслушала исповедь о педагогическом крахе; видела организованную группу из семерых собак, по очереди проходивших турникет с удивительной разумностью и взаимоуважением; ела лесную землянику; считала бурундуков, гигантских хищных как бы орлов и белку — чёрную, с белым брюхом; получила комплимент «ты красивые», — с ударением на «е»; видела грустный сон (в прекрасном городе, куда я приплыла по ледяной реке с помойки, столкнув в талую воду старый дом — так и поплыла, ухватившись ему за стену — в этом городе было так хорошо, что я потеряла деньги и документы, всю ночь ходила по улицам в поисках, и сострадательные тараканы, почуяв моё горе, вышли из подворотен и шли за мной на почтительном расстоянии, выражая соболезнования тихим ласковым шёпотом... вот это болезненное сочетание помойки в анамнезе, удивительной красоты города и утраченного права на жизнь я и так тяжело переживала, но сострадание милосердных тараканов было совсем уже невыносимо), как ёжик в дожде и тумане шла по реке неведомо куда неведомо откуда и не собиралась возвращаться; впридачу к «Телепузик! Наслаждайся!» встретила граффити «ВЕЗДЕ» и объявление «Кто нашёл зубной протез?»; пила успокоительный чай в странном месте, сравнимом только с общепитом в монгольском посёлке Их Уул (непереводимо, невоспроизводимо, ностальгически); видела младенца по имени Дорушка; наблюдала, как после слияния бегут в одних берегах два разных потока — один бурый и сумасшедший, другой спокойный, прозрачный до дна... Но точку кульминации передвинуть так и не смогла. Она осталась там, где ветер колотит со всех сторон, а я в темноте и парадоксальной радости набиваю Дашке смску: «Сижу в трусах под кровом тёти Дуси».