Имея нездоровую привычку, скучать не будешь. В моём случае это нездоровая привычка усыновлять могилы. Среди множества могил, которые никто не навещает, некоторые для меня что-то значат, и тогда их навещаю я. С точки зрения адреналина это почти как ограбление банка. А вдруг на кладбище возникнут родственники из Акапулько, которые впервые за сорок лет решили навестить это место — а тут я? Что я им скажу? Пока вас не было, я вступила в личные отношения с покойным? Особенные сложности возникают, когда памятник приходит в негодность. Я долго мучилась неуместностью жеста, но когда табличка с именем сгнила и отвалилась, пришлось действовать. И вот настал день, когда мы с подростком поехали красить крест и менять табличку. Когда родственники из Акапулько объявятся, они по крайней мере смогут найти это место — так оправдывала я своё самоуправство.

Период подготовки сам по себе уже принёс глубокое просветление. В таком возрасте пора иметь собственный набор отвёрток! — сказала жизнь, сурово глядя мне в глаза. И я обзавелась собственными отвёртками (оказывается, отвёртки — лучший способ обрести уверенность в себе). Мы вооружились быстросохнущей краской в баллончиках и выглядели как Бэнкси и Бэнкси... в смысле, совершенно неприметно.

На вокзале клубились испанцы и китайцы. Только увидев их рядом, я поняла, каким необратимым изменениям подверглось моё эстетическое чувство: я любовалась только китайцами. Они люди дивной красоты. Испанцы очень хороши, но сердце отдано китайцам. Стояла несовместимая с жизнью жара, путь был долгим, зато загородным.

Ливень грянул ещё по дороге. Маршрутка, как Моби Дик, всем телом врезалась в стену воды, а я смотрела на жизнь довольно мрачно. Под дождём крест не покрасишь. Но куда мы денемся из Моби Дика?

В посёлке дождя ещё не было. Над кладбищем клубилась такая туча, что, уже сравнив маршрутку с китом, я вынуждена вытащить из запасников образ Ктулху. Здоровенное Ктулху всех оттенков чёрного спускалось с гор и ложилось на тот пятачок земли, который должен был стать точкой приложения наших сил, а теперь на глазах становился полем нашего фиаско. Громыхнуло.

— Побежали! — крикнула я. — Она всего десять минут сохнет, может, ещё успеем!

И мы понеслись по кладбищу.

Первые капли застали меня в прыжке.

— Всё, сейчас грянет! Прячься в кусты! — и я, подавая пример, на всём ходу влетела в черёмуху.

Сразу выяснилось, что кладбище было куда более гостеприимным, чем я думала. Я бы сказала, оно было преждевременно гостеприимным — под черёмухой таилась свежевырытая яма. Туда я и поместилась с размаху. Первые капли сменились затишьем — дождь хлестнул и прекратился. Видимо, когда я влетела в яму, природа-мать немного охренела.

— Побежали! — снова заорала я, откапываясь. — Может, ещё успеем!

И мы понеслись по кладбищу, на ходу доставая баллончик с краской, отвёртку и табличку.

Громыхнуло. На кладбище стало ещё темней, и тут сами собой зажглись фонари. Света от них не было, но они то зажигались, то гасли. Окружающая среда нагнетала.

— Кстати, у меня аутфит вандала, — сказала подросток, ловко работая баллончиком.

«У неё что?..» — пронеслось у меня в голове. «Прикид. Прикид вандала», — вовремя подсказал встроенный поколенческий словарь, и я свежим взглядом окинула происходящее. Подросток, вся в чёрном, в толстовке с капюшоном, суетилась вокруг креста с баллончиком. На пустом кладбище. В темноте. Что ж. Мы снова состоялись.

Ветер подхватил струю краски и перенаправил её на подростка. На красно-фиолетовой головушке появилась седая прядь. Громыхнуло — и, наконец, хлынуло. Ктулху пробудился.

Некоторые идеи мне почти недоступны. К примеру, много лет я не могла понять, что такое смирение. И до сих пор не могу. Но кладбище под дождём — это и есть смирение. Такое очевидное, что можно не понимать, а просто присутствовать. Черёмуха шумит, молчат деревянные кресты и ушедшие в землю надгробия прошлого и позапрошлого века. И всё оно здесь и не здесь, не смотрит прямо, но как бы чуть подглядывает через прикрытые веки, так много знает, ничего не имеет против чего бы то ни было. Смирение — абсолютное согласие, данное абсолютно добровольно.

— Все люди как люди, — констатирующим тоном сказала Марта. По её лицу стекала вода, от толстовки поднимался пар. — А мы красим крест.

В это время у меня в зубах была отвёртка, поэтому мне удалось выйти на новый уровень саморефлексии.

— А мы квасим квест, — промычала я сквозь отвёртку.

Квест и дождь кончились одновременно. Мы вышли с кладбища незамеченными, мокрыми до нитки и пошли сушиться и есть слойки с брусникой. Условно покрашенный крест, увитый розовыми розами, провожал нас новой табличкой и обещанием продержаться.

— Ну вот, квест поквашен, — констатировала подросток. — Теперь в моей обуви отражается небо. Если посмотреть под нужным углом.

— «Наши мёртвые нас не оставят в беде, наши павшие как на часах часовые. Но отражается небо во мне и в тебе, и во имя имён пусть живых не оставят живые», — вспомнила и мгновенно среагировала я. Сложно было не среагировать.