— Страданьями душа совершенствуется! — вещала я, вращая ручку старинной мясорубки. — Красота спасёт мир! — вращала я, вещая. Из мясорубки сползал плохо порубленный подорожник. Я творила жмых.

Когда подросток уехала в Японию, пару дней мне было одиноко. От избытка досуга я стала нервной, но тут тяга к красоте, соединившись с отсутствием денег, преобразила мою жизнь в корне. В неё вошёл жмых.

Видимо, многолетняя любовь к одному профессору зельеварения наконец распространилась на его предмет. Жмых стал моим секретным ингредиентом. Я молола, месила, отжимала, перемешивала, замораживала и разбавляла, а потом накладывала полученный состав на лицо и другие части тела. Части реагировали положительно, хотя сейчас я догадываюсь, что, возможно, меня делал красивой избыточный досуг. Но мне, конечно, верилось, что всё дело в нём — моей отраде, моей совершенно бесплатной, идеально натуральной, нереально зелёной прелести.

— Ты само совершенство, ты само совершенство! — мычала я, раскручивая недееспособную мясорубку. Это была песня нежности. Жмых её заслужил.

Идиллию завершила феерия и сопутствующая ей эйфория. Первый подросток приехал из Японии, второй — из города, Дашка прилетела из Питера, Сашка нагрянула из Иркутска. Единение было бурным.

— Хорошего должно быть много, кукушки, — сразу пообещала я, — и это будет жмых. Красота, девочки, спасёт мир. И это будет наша красота. Сейчас вы ляжете на диван, как лист перед травой, и я наложу на ваши усталые лица вот эту субстанцию. Не благодарите.

Благодарить никто не стал. Подростки так быстро покинули помещение, что я сначала даже не поняла, что произошло. Вот я щедро дарую жмых — а вот они уже исчезли. Наверное, досадная случайность, — решила я. То есть решила бы, если бы не выражение «только не бросай меня в терновый жмых», буквально за пару дней вошедшее в пословицу, в поговорку, в анналы и, наконец, в привычку у всех окружающих меня людей.

Что ж. Надо было признать реальность. Целевая аудитория не была готова к своему счастью. Жмых явно нуждался в пиаре.

— Что нас не убивает, то нас делает сильней! Всё, что нас не убивает, то нас делает сильней! — пела я, вращая ручку мясорубки и готовясь проповедовать жмых.

— Спробуй заячий помёт? — глумливо переспрашивали подростки. — Он ядрёный? Он проймёт?

— Давно ли цвёл зелёный жмых, ых, шелестел листвой? — намекала я на свежесть продукта с небольшой помощью Бёрнса. — Любовь моя, жмых зелёный! Зелёного жмыха всплески! — взывала я к чувствам целевой аудитории с небольшой помощью Лорки.

— Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть... — напевали подростки, скрываясь за горизонтом. Они хотели красоты, но отвергали единственно доступный путь к ней. Барьер был непреодолим.

Тут я увидела молодую мать. Младенец висел на ней со всех сторон сразу, утрамбовывая любимый фрагмент реальности с типичным младенческим энтузиазмом.

— Вот молодая мать! — стратегически подумала я. — Она ослабела. Сейчас она оценит жмых.

— Сашка... — сказала я вкрадчиво. — Я смотрю, ты молодая мать...

— Да! Молодая! — с вызовом ответила Сашка, затем, немного подумав, добавила: «Мать...», а потом, помолчав, подытожила: «Перемать».

— Мне отчего-то кажется, что ты не отказалась бы сходить в салон красоты, — ещё более вкрадчиво сказала я и занесла над ней жмых. Она вздрогнула и попыталась отвести мою руку, но брешь в обороне уже была пробита.

— Добро пожаловать в наш салон! — бодро затараторила я. — Обслуживание высочайшего уровня, косметика класса люкс, полный релакс. Вы зарыдаете от нашей клиентоориентированности, а ваш младенец уползёт во двор и сядет там в таз под присмотром двух квалифицированных нянь (от вас, подростки, не убудет).

Когда Сашка услышала, что младенцу обеспечат таз, она на миг расслабилась, но тут же насторожилась обратно:

— А как называется ваш салон красоты? Раньше о нём не слышала.

Вот тут в моей памяти, обычно безупречно точной в деталях, зияет пробел. Я ничем не могу объяснить тот факт, что приветливо ответила ей:

— Вы не могли о нас не слышать. Салон красоты «Гоблинская задница»: у нас работают профессионалы!

И Сашка сдалась. Поняла своё счастье. А может, дополнительно ослабела.

Я возложила на поверхность Сашки косметику класса жмых. Всё предшествующее было лишь затянувшимся предисловием к этой минуте.

Пятнадцать минут спустя передо мной был совершенно другой человек. Широкими расслабленными движениями хорошо отдохнувшей красивой женщины она пыталась отодрать с лица, сияющего блаженной улыбкой, намертво приставший жмых. «Потому что нельзя... Потому что нельзя... Потому что нельзя быть на свете красивой такой!» — констатировала я на заднем плане, покачиваясь из стороны в сторону.

— Ты будешь мстить? — спросила я Сашку, когда жмых был оттёрт. Я не боялась правды, я хотела использовать её в своих интересах, совместив крестовый поход отмщения за жмых с пропагандой жмыха. — Ты жаждешь мести?

Она жаждала. Но тут я упомянула о сестринской солидарности и о Сашкиной красоте, которая всегда была ей присуща, но небывало процвела под влиянием жмыха. Слово за слово, и мы решили, что будем мстить за жмых вместе, причём а) жмыхом и б) подросткам.

— Добро пожаловать в «Гоблинскую задницу»! — хором сказали мы, занося жмых над Агатой. — Это полный релакс!

Агата жаловалась, что жмых затекает в уши, а потом пошла его смывать и неожиданно для себя стала бить челом, но не нам с Сашкой, а об умывальник. «Бдыщ...» — тонкий, но гулкий звон ещё долго висел в воздухе, как будто два умывальника столкнулись на скорости и только тонкий слой жмыха разделял их в момент столкновения. Мы недолго задавались вопросом, почему Агата покарала себя об умывальник. «Потому что нельзя... Потому что нельзя... Потому что нельзя быть на свете красивой такой».

— Агата, ты жаждешь мести? — спросили мы, когда звон стих. Она жаждала.

— Отведай силушки богатырской! — мы втроём окружили Марту и занесли над ней жмых. — Ой, нет, что-то не то... Отведай сбитня? Не, сбитень в Пскове, а у нас тут жмых процветает.

Марта приняла релакс с достоинством и лица не потеряла, точнее, мы не заметили, потеряла или нет, потому что на нём был жмых. Персонал «Гоблинской задницы» очень старался — мстил, как-никак.

А вот что было неожиданно, так это то, что Марта, как только смыла жмых, сколотила партию мстителей. Закатное солнце осветило драму: Марта, Сашка и Агата загнали меня в угол и занесли надо мной тройную порцию жмыха.

— От красоты не уйдёшь! Добро пожаловать в «Гоблинскую задницу»!

Зря я ввела в салоне практику музыкального сопровождения. Мстители сообщили, что у них практически нет общего репертуара, но похоронный марш они мне напоют, справятся, ведь главное — чтобы от души... Жмых затекал в уши, но подростки не сдавались и обещали мне полный релакс.

Пятнадцать минут спустя я смотрела в зеркало на осыпающуюся красоту. Прощальный жмых падал к моим ногам, и в его еле слышном шелесте звучала мелодия: «Потому что нельзя... Потому что нельзя... Потому что нельзя быть на свете годзиллой такой!»

— Кстати, Катька! Ты мне столько писала про жмых, — через несколько дней услышала я от Дашки. — И что? И где?

Она и не подозревала, что я рассказала ей далеко не всё, что в холодильнике притаилась небольшая, чудом сохранившаяся порция жмыха и что в салоне красоты «Гоблинская задница» по-прежнему работали профессионалы.