Розовый букет стоит в чайнике — белом, с золотой каймой. Поле люпинов мокнет под дождём. Маки отцвели, зато на кусте пионов я насчитала тридцать семь цветов и бутонов. Чтение исторических сочинений завело нас довольно далеко: Марта отождествила Ивана Каляева с Саске из «Наруто», при словах «дядя царя» изображает facewell (when facepalm is not enough), а шутки о боевой организации эсеров, каждая из которых заканчивается словами «вы приняты, наш косорукий друг», даже не рискну пересказывать. Заодно мы поговорили о Грине (я этим летом как секретарша из анекдота, которой «всё напоминает любовь» — мне всё напоминает Грина), об этимологии английских слов и моём проекте «Ща», который для увеличения субъективного количества счастья предусматривает ряд лайфхаков — носить в сумке обезболивающее, не проходить мимо цветов, не понюхав их, скинуть на телефон те песни, любви к которым я стыжусь, и слушать их в наушниках, чтоб никто и не подумал...

Моё «Ща» — проект о субъективном счастье, причём проект субъективно старческий: он ориентируется на прошлое. Я вижу два пути — есть счастье стариков и счастье юных. Пройти уже известным путём в надежде, что однажды испытанное счастье вернётся, или ломануться в незнаемое, чтобы добыть неведомое. За грибами тоже можно ходить этими двумя способами, и я в последние годы всё больше практикую первый. Есть столько известных грибных мест, что можно весь сезон обходить их дозором и убеждать себя, что пойти в незнакомые места — это, скорей всего, сходить впустую. Таков во многом и мой проект; его сердцевина — попытки вспомнить уже испытанное счастье и испытать его повторно. Дважды войти в ту же реку, вторично разработать заброшенное месторождение, зачерпнуть сгущёнку из опустевшей банки. К счастью, жизнь щедра, причём щедрость её непредсказуема, так что, пока традиционное, давно знакомое, наизусть выученное спокойное счастье интеллигентно стучится в двери моего восприятия, другое — буйное и внезапное — уже выносит их с ноги. Оранжевые жилеты рыбаков отражаются в бутылочной, тёмно-стеклянной воде Ангары, за обычными девятиэтажками вырастает облачная стоэтажка, в сколах штукатурки проглядывает слон, на хоботе у которого сидит птица, в четыре утра мы встречаем в аэропорту Дашку, а потом идём домой пешком...

Вот мы порождаем концепцию экстравагантных путешественников:

— Как называются люди, которые не смогли съесть свой завтрак, но зачем-то везут его с собой горячим? Долбаунды?

— Экстравагантные путешественники. У экстравагантных путешественников всё под контролем. А у долбаундов всё через задницу. Синонимия — наше всё.

Вот мы играем в «голубую корову», и Агата изображает сову на чердачной лестнице, а потом Саша приходит ей на помощь, чтобы изобразить колдунью, и коллектив сползает под стол от мастерства пантомимы, но всё равно не может угадать, что это такое: «Человек? В юбке? Жжёт костёр? Это северный полюс? Это убийство? Ты садишь картошку? Ты варишь картошку? Это стриптиз? Это какое-то абстрактное понятие? Ты дружишь со львом? Ты отравитель? Это Мерлин? ...О Мерлин!» Саша ещё не знает, что спустя десять минут он станет суперзвездой окончательно и навеки, поскольку ему придётся изобразить пантомимой слово «ё-моё» и тот, кто это видел, никогда не станет прежним.

Вот Марта научилась говорить фразу, которая в японских мультиках употребляется на каждом шагу, но иначе. Там, если человек отлично себя проявил, ему говорят нечто, что в переводе звучит «Как и ожидалось». Неудивительно, типа, что человек столь высокого уровня вновь подтвердил свой уровень. Марта же употребляет эти слова в самые прискорбные моменты. Забыли ключи, стоим под дверью — как и ожидалось. Выронили колбасу в трамвае и поняли это, когда трамвай уже уехал, — как и ожидалось. Когда она не говорит это, я читаю эти слова в её выразительных зелёных глазах. Она телепатирует их мне прямо в мозжечок одним мимическим движением. И тут я мстительно подстерегла её, когда она жевала наушники (красные), и тоже выкрикнула: «Как и ожидалось!»

— У тебя сейчас такое лицо, как будто ты предъявляешь высшим силам — страшно не повезло с родителем.

— Что ты. Это восторг. По мне временами не видно, но то, что выглядит как ненависть, — это на самом деле ликование. Главное в моём нелёгком деле — успеть объяснить, что это именно оно.

Вот Дашка угощает нас брускеттами с песто, а потом мы тайком обсуждаем, будет ли непростительным оскорблением в ее присутствии вообще употреблять слово «доширак» (несомненно, будет, и двойным — в присутствии брускетт). Мы обсуждаем наш заветный проект «Все скальники Олхинского плато», который на глазах превращается в «Кое-какие скальники Олхинского плато», а затем и в «Ну хоть какие-то скальники Олхинского плато». Вот она же приглашает нас на раннюю прогулку. Скрепя сердце просыпаемся мы в семь утра — и не жалеем об этом ни секунды. Огромная, с прозрачными жёлтыми глазами, собака Туман бегает вокруг и трясёт интеллектом. Мы сочиняем ужасающие вирши о собачьем уме и сообразительности и удостаиваемся звания коллективного Тредиаковского от самих же себя, потому что больше в лесу никого нет. По обочинам растёт рано созревшая черника, и жимолость, и земляника. Мы обустраиваем галлюцинацию с помощью мыльных пузырей, которые организованной колонной уходят по дороге вверх, собираем лисички, а потом обсуждаем внешность Дашки и противопоставляем её пониманию себя как роковой женщины формулировку «ушками трюх-трюх».

Вот мы воздаём Дашке за брускетты, сообщая, что мы всё уже спланировали и через двенадцать дней ей предстоит играть Волдеморта на коммунарской вечеринке. Без грима — искусство гримироваться в коммуне не практикуется. Дашка не остаётся в долгу. Она говорит, что наденет платье со слонами. Оно, как ей кажется, идеально соответствует роли. Мы идём свидетельствовать платье со слонами и выясняем, что это платье с невидимыми слонами. На нём горы и круглые деревья. И ни одного слона. «А на голове у меня будет венок с ромашками, — усугубляет Дашка. — Тогда все сразу поймут, что я зло».

Апофеозом спонтанного счастья стала оратория.

Уж не знаю, что побудило меня прервать диалог с подростком выкриком «Отставить макать капитана!», но уже минуту спустя я уже танцевала со сковородой в руке и пела на мотив «Белый шиповник, дикий шиповник»:

— Старший помощник, старший помощник, старший помощник Лом!

— Младший помощник, младший помощник, младший помощник Влом! — вторила подросток. Тут она добавила самокритично: «Младший помощник Влом — это я. Собственной персоной».

— Что ты наделал, старший помощник? Выстрел раздался вдруг! Красный, прекрасный, дикий кокошник выпал из мёртвых рук, — надрывалась я, а там дошёл черёд и до «отставить макать капитана»:

— Нептуна не названа цена, но бочка лишь одна, лишь одна, лишь одна, — исполняли мы дуэтом. То был самоплагиат. Когда-то, отправляя Сашку лечить зубы, мы уже пели «Для зубов не названа цена, но почка лишь одна, лишь одна, лишь одна». Но там была почка, а тут бочка, это же совсем разные вещи — почти и не плагиат, и не само-!

Тут я поставила сковородку, чтобы перевести дыхание.

— Слушай, Марта, а как там на самом деле? Что там лишь одна?

И мы впали в ступор. Перебрали массу существительных — ни одно не вписывалось. Для любви не названа цена — но строчка лишь одна. Лишь одна, лишь одна — вторая не вспоминалась никак.

— Для любви не названа цена — запели два ждуна, два ждуна, два ждуна, — с горя запели два ждуна.

— Для ждуна не названа цена, а денег ни хрена, ни хрена, ни хрена... — естественным образом продолжили мы тему ждунов, неотделимую от темы любви.

Тут пришла Дашка и легко воспроизвела оригинал. «Как тебя звали, юноша милый? Старший помощник Лом», — подвели мы итог и выдохнули. Оратория кончилась. Счастье продолжалось.