Остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно... На этих словах я заложила «Собаку Баскервилей» закладкой, разрисованной незабудками, и поехала в гости к Сашке, чтобы заманить её на болото в дневное время, когда силы добра неистово торжествуют. Я давно об этом мечтала. Сашка живёт в Ново-Ленино, и почему она до сих пор не исследовала знаменитые ново-ленинские болота и не пригласила меня на них сама — загадка. Наверное, её отвлекло материнство. Но я сделала ей предложение, от которого невозможно было отказаться, — материнство на болотах. Болота освежают материнство, материнство озаряет болота. Поэтому мы взяли младенца, собаку-самурая, тяжеленную коляску и гигантский фотоаппарат и двинулись сначала через парк.

Парк был полон наглых белок. Белки вели себя странно — так, как будто слово «собака» читали только в книжках, а собака-самурай — это белка, своя среди своих. Гигантская, ослепительно белая белка аномального телосложения, с маленькими недобрыми глазками. Они разглядывали собаку в деталях, спускались с деревьев, зависали перед его мордой и цокали одобрительное. Количество белок зашкаливало, качество, естественно, тоже. Парк полон был солнечным светом, ухоженными, приличными молодыми матерями с тихими детьми и маленькими адекватными собачками. Мы, признаться, на этом фоне сильно выделялись по всем пунктам. Но нам было хорошо. Сашка играла со мной в европейскую осень. Надо было притвориться, что мы гуляем по Мюнхену, и вести друг с другом светскую беседу на тему «как хорошо, что в этом сентябре мы смогли выбраться в Европу... и даже с собакой (собака в этот момент истерично завывала с белочкой дуэтом), и даже с коляской (переднее колесо коляски научилось вращаться самопроизвольно, на 360 градусов, поэтому за траекторией следовало следить)». Воображаемая Европа была прекрасна — этот тихий свет будущего, эта даль, лучезарность покоя.

Потом мы достали мыльные пузыри и стали искать зелёную полянку для фотосессии младенца в пузырях. Ключевыми навыками были признаны два — вовремя заметить за зелёным покровом идиллии яму-ловушку и не сесть в дерьмо, причём последний навык был признан ключевым как для фотографа, так и для модели. Потом мы баюкали младенца, который презрел пузырь во имя вскармливания. Заодно приходилось баюкать и собаку, потому что наш песец кидался на каждого йоркширского терьера, а лай не очень колыбелен.

Наконец мы положили усыплённого младенца в коляску, и я стала манить Сашку на болота. Я хотела пойти туда по центральной улице, но Сашка сказала, что это неспортивно, и завлекла меня в буи — как я теперь уже понимаю, она превентивно мстила за болота. Мы шли по невероятным, таинственным буям, и Сашка флегматично рассуждала, что болота всем прекрасны, но, насколько она видела из автобуса, местность там очень открытая и в туалет, если что, сходить будет негде, а она заинтересована в том, чтобы было где. Она была так убедительна, речь её — так выразительна, что в туалет немедленно захотела я. Я полезла за гаражи, в заросли черемухи, и столкнулась со сплоченным кругом бомжей. Когда бомжи сказали «Здравствуйте...», я похолодела, потому что поняла, что и тут рискую услышать самую страшную на свете фразу: «Здравствуйте, Екатерина Геннадьевна! Помните, тудыть налево, как Вы учили нас русскому?» Сашка от похода в заросли отказалась. «Это твой конёк, — сообщила она. — А я не заинтересована». Её позиция была для меня ударом, но потом стало понятно, что это она превентивно мстила мне за болота, и всё сразу встало на свои места.

Мы шли и шли — и вышли к мосту, за которым лежала трясина мечты. На мост вела крутая лестница. «Мы никак его не перейдём, — заключила Сашка. — Но я разведаю». И ушла вдвоём с собакой, красивая и свободная, как будто молодая мать я, а не она. Я тем временем стала втаскивать коляску со спящим младенцем по ступенькам на мост — возвращаться после всего пережитого было глупо. Тут появилась Сашка и сказала, что надо стаскивать обратно, потому что мы сейчас великолепно пройдём и под мостом. Если бы я в тот момент поняла, что она превентивно мстит мне за болота, может, я бы сберегла хоть какой-то процент поясницы. Но я стащила коляску и подвезла её под мост. «Только она тут не проедет, — внезапно сообщила Сашка. — Поволокли! Подхватывай!» Мы подхватили и поволокли. Под мостом были камни, затянутые сеткой. Экспириенс был экстатичен. «Что ж, Сашка, — решила я процитировать Мураками, — свяжешься со мной — и сразу столько хорошего! Могла бы уныло, без огонька сидеть дома. А ты вместо этого протаскиваешь коляску под мостом!» Собака активно стремилась двинуть вплавь и выдернуть нам руки поводком, а гигантский фотоаппарат бил меня по крепкому бедру. «Ничего, — утешала меня Сашка, — я вижу впереди просторы почвы!» Обещанье почвы не сбылось. Почва, я бы сказала, оказалась кочвой, настолько богата она была кочкой 3D. Мы понесли коляску дальше, стараясь не вспугнуть сон младенца.

Достигнув дороги, Сашка побледнела. «Я их боюсь!» — сказала она, нервно оглядываясь. Нас окружали коровы. У них явно были намеренья. «Я, если что, успею метнуться на насыпь. Собака меня затащит, — поставила меня перед фактом сестра, показывая на почти вертикальную насыпь моста. — А вот как ты с коляской будешь справляться, когда вон тот бык поднимет тебя на рога, понятия не имею». Сашка лгала, конечно. Она вовсе не собиралась покинуть меня на рогах. Она просто мстила мне за болота в режиме реального времени.

Коровы были очень коммуникабельные. Они выходили из зарослей облепихи и шли к нам. Хьюша неистовствовал. У него не получалось определить видовую принадлежность животных, но он понимал, что они огромны, и задумывался, то ли они объект охоты, то ли повод для переоценки себя.

На берегу рос рогоз, за ним плыли и взлетали утки. Вдали по-булгаковски шёл поезд. С болот был немного виден город, растворённый в осеннем солнце. Он поблёк и выцвел, и уже этим заслуживал любви и печали. Сашка отпустила собаку-самурая на волю. Самурай немедленно порезался, и по белой шерсти заструилась кровь, но он всё равно веселился, купался, сопоставлял себя с коровой, улыбался широко. Младенец проснулся.

— Я засекла время. Луша спала ровно тридцать пять минут, — констатировала Сашка.

— Понятно. Только непонятно, это успех или провал?

— Полный провал. Ты понимаешь, что обратно придётся тащить её на плечах?

— Понимаю, — ответила я под непрекращающийся аплодисмент поясницы.

Младенец ухватился за Сашкины джинсы и корчил упоительные рожи, перемежая торжество мимики нытьём, а нытьё поеданием. Собака ликовала. Облепиха неподвижно светилась оранжевым светом. Коровки ушли общаться с пастухом, но он смотрел в гаджет и был к ним равнодушен. Больше на болотах никого не было.

Мы съели по яблоку, посидели под вечным солнцем, сфотографировали всё, что движется, всё, что светится, всё, что хнычет, и всё, что гавкает, и стали выбираться. Под мостом решили не возвращаться — есть виды опыта, которые, будучи прожиты однократно, дают такую полноту переживания, что повтор ни к чему. Помнится, однажды на станции Подкаменная мы прошли квест «протащи парализованную старушку под товарным поездом» — следует ли это повторять? Конечно, нет. Это вершина, и лучше уже не будет. Вот и коляску под мостом — хорошо, но хватит. Такое бывает однажды (надеюсь).

Мы выписали супер-крендель и оказались в пяти остановках от дома. Собака рвала и метала. Она поставила себе конкретную задачу — в ходе прогулки обвязать ошейником ноги того, кто несёт младенца на плечах, а потом резко дёрнуться вбок. Собака-экстремал, ни капли не ценящая жизнь — ни свою, ни чужую, несколько раз даже достигла своей цели. Спасибо вестибулярному аппарату, он у меня самый лучший. Сашка влачила собаку и коляску. Фотоаппарат бил меня по крепкому бедру. Младенец ныл и норовил спикировать с моих плеч куда-нибудь на молодую мать. Мать скрипела поясницей и мечтала о временах, когда спортивный младенец будет ходить ногами. Потом Сашка дала Луше чупа-чупс... бинго! Младенец увлёкся тыканьем чупа-чупса мне в волосы, и это дало мне возможность облысеть — вычеркнуто — кое-как, с перерывами, донести её всё же до дома.

Всё это время я вешала на Сашкины уши лапшу о нашей спортивности. Эх, Сашка, какие мы будем стройные! Как играет твой упругий мускул! — говорила я раз за разом. На самом деле с Сашки просто сваливались джинсы. Но я решила концептуализировать происходящее как игру упругого мускула, чтобы хоть как-то оправдаться за болота и последующее.

Дома мы решили взвеситься.

У Сашки под ванной стоят экзистенциальные весы. Они предназначены для тренировки духа и ни для чего больше. Сколько бы ты ни весил, они всё равно не показывают меньше восьмидесяти! Но мы настолько накачали упругий мускул, что потеряли бдительность. Я пошла в ванну и встала на весы. Они закономерно показали восемьдесят!

— А-а-а! — заорала я. — Неужели, проведя день на болотах, я набрала пять кило? Этот блинский мускул слишком упруг, я не готова к такой упругости! Как жить?

— Ты же знаешь эти весы, — хладнокровно сказала Сашка. — Переставь — они тебе другую цифру покажут.

Под непрекращающиеся аплодисменты поясницы я переставила весы. Они тут же показали восемьдесят один! Я переставила ещё. Они показали восемьдесят два! Ещё раз — восемьдесят три!

— От добра добра не ищут, — ехидно прокомментировала Сашка. — Всё относительно. Надо было тебе соглашаться на восемьдесят. Теперь ты понимаешь, что это была неплохая цифра?

Я понимала. Последним, уже безнадёжным пинком я переставила весы ещё на полметра, и тут они вернули мне радость и убрали лишнее.

— Стой! Не дыши, не двигайся! Не трогай, главное, весы! — закричала Сашка. — Я должна взвеситься именно на этом месте! Они там правильно показывают!

Она на цыпочках прокралась к весам и поместила мускул на них.

— А-а-а! Как жить? — весы передумали и снова вернулись к любимым числам. Собака, набегавшись, валялась в углу вверх ногами, младенец строил упоительные рожи, очень хотелось есть, спать, жить.